Лео и Роберта позвали из сада. Сначала Лео испытал невероятное облегчение от того, что его дочь нашлась и жива, но его тут же охватил ужас – он увидел, что девочка ни на что не реагирует, а ее неподвижный взгляд устремлен куда-то вдаль. Он наклонился к ней, поцеловал и бодро окликнул:
– Эй, малышка!
В небольшую спальню постепенно набилось столько народу, что Мартин рассердился и велел всем уйти – все равно им там делать было нечего. Сара и Эмми послушно спустились на кухню и принялись мыть посуду, а Роберт попытался навести в столовой хотя бы относительный порядок. Он смел осколки разбитых часов, скатал и засунул в полиэтиленовый мешок пропитанный кровью ковер, а затем вынес его в сад; снял со стены и вынул из забрызганной кровью рамы карту Бедфордшира и аккуратно убрал ее в ящик комода. Затем он дочиста вымыл с мылом раму и оконное стекло; соскреб с обоев засохшие кровавые ошметки; снял с окон шторы, сунул их в ведро с мыльным раствором и оставил отмокать. Проделав все это, Роберт выключил в комнате свет, закрыл туда дверь и символически подпер ее стулом.
Все это время Гевин просидел за кухонным столом, не произнеся практически ни слова. От боли он особенно не страдал. Собственно, в нем всегда было нечто от мальчишки-сорванца, который привык к грубым развлечениям, болезненным падениям и царапинам, полученным в результате лазанья по деревьям, так что физический дискомфорт был для него делом обычным и не таким уж неприятным. Не слишком встревожен он был и тем, что случилось с Аней, а также возможным исходом ее долгого пребывания в ледяном убежище. Гевин вообще обладал способностью полностью игнорировать все, в данный момент к нему самому отношения не имевшее. Больше всего его беспокоило то, что он никак не может повернуть все эти события себе во благо – в такой ситуации он никогда еще не оказывался.
Эмми где-то поблизости возилась со сковородками и сотейниками. Ей хотелось бы немедленно вернуться в Лондон и снова каждый вечер, забыв о своем светском образе, входить в гостиную на сцене, где на заднике изображен залитый дождем фьорд, и приветствовать пастора Мандерса: «Как хорошо, что вы так рано пришли. Значит, мы еще до ужина успеем покончить со всеми делами…» Ведь к Гевину ее привлекла именно его поразительная неуязвимость, являвшаяся как бы противовесом его избыточной самоуверенности и полному отсутствию чувствительности. Но теперь, когда ей стало ясно, что и Гевина можно сломить, она никак не могла избавиться от неприятных подозрений, что когда-то забралась не в ту спасательную шлюпку.
Той ночью спала одна Мэдлин, но и ей, даже под воздействием успокоительного, удалось проспать только до четырех утра, а потом сквозь рассеивающийся туман снотворного перед ней вновь стали явственно проступать кровавые картины минувшего вечера. Лео все уговаривал Софи прилечь и немного отдохнуть, но она отказывалась, утверждая, что ни о каком отдыхе и речи быть не может, пока она не увидит, что Аня способна встать с постели и нормально держится на ногах; впрочем, если честно, и сам Лео испытывал примерно те же чувства. Сара была слишком разгневана, чтобы спокойно уснуть, и Роберту, как всегда, тоже приходилось бодрствовать на тот случай, если ему придется поглотить и растворить в себе или хотя бы отвести от других безудержный гнев жены, чтобы не усложнять и без того непростое положение вещей.
Что же касается Мартина, то ему не давало уснуть воскрешение незнакомца из мертвых. Этот человек, безусловно, был мертв, но затем он, как ни удивительно, ожил. Скорее всего, все они стали жертвами какого-то невероятно хитроумного трюка, думал он. Но как был проделан этот трюк? И кем? И с какой целью?
Дэвид не мог спать, потому что, когда он пошел наверх проверить, как там Аня, мать злобно зашипела на него и приказала держаться подальше от сестренки, и он отчетливо уловил в ее голосе ненависть. Потом отец, правда, вышел в коридор и сказал ему, что мама просто очень волнуется и устала, но ведь всем известно, что, когда один человек извиняется за другого, это не совсем настоящие извинения.
Он ведь тогда просто забыл о потайном месте, которое так нравилось сестре. А потом вспомнил. Но его почему-то никто за это не похвалил, не сказал, что он молодец, раз все-таки вспомнил. И объяснение этому, разумеется, было таким же, как и всегда: Аня родилась слабенькой, недоношенной, она лишь чудом вошла в наш мир, благослови ее Господь, и так далее… В общем, иногда Дэвиду даже хотелось, чтобы она умерла, потому что тогда, возможно, все перестали бы твердить ему: будь хорошим мальчиком, научись сам о себе заботиться, не шуми, не безобразничай и всегда помни, как тебе повезло, что мама и папа сейчас хорошо зарабатывают… Ну и что? Он начинал вести себя хорошо, следил за собой, не шумел и не безобразничал, но в награду получал лишь полнейшее равнодушие.
