Наконец, я бы хотела привести еще несколько общих соображений о возможном антидоте против «крутизны». В одной главе за другой мы становились свидетелями нервных протестов против домашнего и материнского, наблюдая: как Тарантино через насилие разрушает интимность и развенчивает реальность дома; как Саид использует романы Остин о домашнем порядке как эмблему империализма; как Росс создает иконографию конвенциональной и властной матери; как в различных нарративах Гейтс реализует постепенное самоутверждение над матерью; и наконец, как Эдельман стремится игнорировать материнскую сексуальность. Я хотела поставить под сомнение резонность этих презрительных попыток показать мать некрутой, акцентировав внимание на излишней увлеченности маскулинности представлениями о молодости, ее страхе перед изменчивостью плоти и ее бегстве от интимной близости. И я хочу противопоставить этим тенденциям наслаждение телом, стареющим, становящимся все более мягким и менее цельным. Я настаиваю на полноправии женского удовольствия, особенно на считающемся оксюмороном материнском удовольствии, гомосексуальном или любом другом. Согласно линии защиты сентиментальности у Фейнберг, моей целью является субъект, мягкосердечный и даже немного плаксивый (но не как Саид), не слишком жесткий и не слишком подвижный, способный испытывать привязанность, выполнять банальную и плохо поддающуюся описанию работу «мамы». Я хочу добиться проявления чувств не по поводу тепличной чистоты маленьких детей, а по поводу высокого уровня самоубийств среди квир-подростков. Я буду приветствовать кризис представления о домашнем хозяйстве как о специфической женской сфере деятельности и его реабилитацию как этической, аффективной, эстетической и публичной категории.
Мы также наблюдали повторяющуюся ассоциацию между маскулинностью и «истинной» оппозиционной политикой: в соединении у Спайка Ли и у Гейтса-младшего уличной жесткости с подлинной чернотой; в выборе Саидом историй мужчин в качестве примеров сопротивления колониализму; в привилегированнии Россом парней, играющих в футбол или увлекающихся порнушкой, как бунтарей, подрывающих буржуазное мышление; в идентификации квир-теорией сексуальности гея-мужчины с сексуальной анти-нормативностью. В каждом из этих сценариев женщины почему-то оказывались воплощением конвенциональности и консерватизма, и я, конечно же, оспариваю политику подобных гендерных парадигм. На самом деле, как настоящий плохой парень и хороший постструктуралист, я тоже виновна в нарушении правил и подрыве общепринятых категорий, но не формалистским способом, предполагающим трансгрессию ради трансгрессии. Я хочу, чтобы критики и теоретики, вместо того чтобы осуществлять моральную дискриминацию, поливая кого-то помоями, были способны на тесное и неироничное взаимодействие с миром. Я понимаю, что многие из этих вещей, такие как внимание науки к женщинам и гендеру; защита понимаемых как феминистские ценностей и практик; политическое возмущение и свобода действий для женщин, – были в списке наших требований восстановления прав «женственности» еще в 1980-е. И возможно, риск гендерного эссенциализма будет снижен, если мы будем переизобретать феминистскую критику XXI века под знаменем отмены крутой мужественности.
