Крутые парни и второй пол полностью

Интересно, что, когда Гейтс обсуждает свой переход к новому стилю в конце «Тринадцати способов», он противопоставляет его громогласной литературной критике, подпитываемой «мощной яростью, свойственной мужчинам»[422]. Он пишет: «в глубине души я не Стентор, я предпочитаю изучать, а не делать окончательные выводы»[423]. Однако подобное отрицание мужественности противоречит заключительному эссе «Утраченных канонов» («Торговля на грани: заметки о культуре критики»), в котором Гейтс подвергает обширной критике язык современных литературоведов, последовательно используя образы, кодирующие дискредитированный дискурс как женский. Говоря о современной теории в целом, он постоянно нападает на феминизм. Рассмотрим несколько примеров. В типичной для прагматизма манере жалуясь на то, что у левой культурной критики незначительный практический эффект, он приводит в пример «альтюссерианский» фильм, который на деле ничего не предпринимает, чтобы «разрушить дом патриархата»[424]. Там же Гейтс пишет о том, как в 1970-е автор был убит, а затем воскрешен «угрюмой политикой 1980-х», за которую якобы в ответе женщины. Все стало настолько плохо, продолжает Гейтс, что мы теперь соревнуемся за право быть самыми угнетенными и звучим как Салли Филд («Ты мне нравишься!»), когда принимаем наши «Эмми за угнетение». Мы сделали политику модной, заявляет он, сведя научные дебаты к «тому, что Women's Wear Daily назвали бы „войной стилей“»[425]. В том же аллегорическом ключе Гейтс сравнивает высокомерие авторитетных теоретиков с Этель Мерман, поющей «Все, что ты делаешь, я могу делать лучше»[426]. И наконец, в качестве воплощения бесполезной, но самодовольной политической критики Гейтс приводит в пример работы Люс Иригарей, чья «концепция удивительной неподвижности патриархата скорее отправит нас на задворки теорий Платона, Фрейда и Лакана, чем вдохновит на что-то такое же вульгарное, как политическое действие»[427]. Связывая чередой ассоциаций с антипатриархальностью таких женщин-авторов, как Салли Филд, Этель Мерман и Люс Иригарей, Гейтс намекает, что модная, неэффективная, поверхностная левая теория определенно носит юбку.

Говоря о юбках, я бы хотела привести реплику Гейтса, произнесенную им в разговоре с Корнелом Уэстом в Transition. Защищая скромную практическую журналистику, он сравнивает ее ни с чем иным как с девчачьим чирлидингом. Уэстом следует восхищаться, считает Гейтс, как черным интеллектуалом, вышедшим далеко за рамки сугубо академического дискурса, и подобное амплуа «необязательно превращает человека в безмозглую чирлидершу… ведь существуют и более тонкие инструменты критики, чем лом и помпон»[428]. Отбрасывая помпоны, Гейтс заодно с Уэстом дистанцируется и от духа мужского спортивного соперничества, что наводит меня на мысль о том, что, совершив поворот от Соссюра к Означивающему, от черных женщин в Кризисе к черным мужчинам в кризисе, он, став публичным интеллектуалом, наконец сумел сблизиться со своим отцом через спорт.

Большую часть этой книги я потратила на разработку герменевтики несогласия. В каждой из глав я высказывала гипотезу о том, что ценности, теории и методы феминизма второй волны не были по достоинству оценены многими из тех оппозиционных исследователей и художников-новаторов 1990-х годов, которые как никто другой могли бы подхватить и развить их. На написание этой книги меня сподвигла обеспокоенность давлением, которое испытывает все еще находящийся на стадии политического и эпистемологического становления американский феминизм даже не из-за внутренних разногласий или враждебности оппонентов, а скорее из-за систематической пренебрежительности со стороны мнимых союзников из числа левых культур. Я утверждала, что эта пренебрежительность отчасти является следствием внутренней организации левого/богемного бунта, требующей актуализации маскулинности и, главное, дистанционирования от женственности. Теперь, в конце книги, уже поздно извиняться за вспышки раздражительности, и нет нужды еще раз подчеркивать мое уважение к критикуемым мною работам. Однако после стольких неутешительных диагнозов резонно ответить на возможный вопрос: «Чего же хочет эта женщина?».