В XV веке, в царствование Ивана III, московские приказы уже забрали в свои руки решение большинства тяжебных дел. Теперь истцу и ответчику мало того что приходилось невесть из какой дали волочиться за решением дела в Москву, в самой Москве дело тянулось бесконечно долго. Получалось это из-за несовершенства судоустройства и судопроизводства, и из-за того, что в московских приказах скапливалось несметное количество нерешенных дел, и из-за того, что служащие приказов – дьяки и подьячие – прежде рассматривали дела тех, от которых получили взятку, те же, которые не имели средств ее дать, вынуждены были ждать неопределенно долгое время.
В XVII веке в одном царском указе читали: “…дела вершить ему околничему и воеводе… безо всякий волокиты”. Осталось слово “волокита” снова само по себе, без определения “московская”. Но оно больше в определении и не нуждалось, потому что то явление, которое усвоило его переносный смысл, оказалось куда более распространенным и обычным, чем езда на старинной волокуше»[11].
Об этом же явлении российской «деловой жизни» выдающийся русский писатель-этнограф и знаток русского языка писал в своей книге «Крылатые слова» (статья «Долгий ящик и московская волокита»).
Русский писатель-этнограф С.В. Максимов в книге «Крылатые слова» (статья «Подкузьмить и объегорить») об этом выражении и его истории пишет следующее:
«Удельные князья писали обычно в своих договорах друг с другом: “а боярам и детям боярским и слугам, и крестьянам вольная воля”. Вот с каких пор сохранилось до наших времен это выражение, по строгим требованиям нашего языка кажущееся такою же бессмыслицей, как “масляное масло”, “поздно опаздывать” и тому подобные неправильности, допускаемые иногда в обиходной речи. Когда складывалась эта поговорка, на самом деле волен, то есть свободен, был каждый крестьянин, носивший в себе умелую и привычную силу, владевший великой тайной из дикой земли создавать плодородную почву и пустую, ничего не стоящую своим трудом и искусством превращать в ценную. За таковую уже охотно платят деньги. За пользование ею требовали подати и повинности, и их соглашались платить. Земля делалась “тяглом”, и крестьянин с землею и земля с крестьянином так тесно были связаны, что друг без друга они не имели никакого значения. Земля без крестьянина – мертвая пустошь, липкая грязь, “дикая пасма”; крестьянин без земли становился бобылем, бездомным и бесприютным человеком, которого уже никто не жалеет, но все охотно презирают. Ему необходимо было садиться на землю, и если он расчистил новую и ничью – становился полным хозяином; если занял чужую, то, не переставая быть свободным человеком, жил здесь как наемщик, платил трудом за пользование, а захотел – отошел. Если он забирал при этом на чужой земле у владельца скот и орудия, хлеб на прокорм и семена, он все-таки был только должником: рассчитался по чести и совести – и опять был свободен.
У вольного воля, таким образом, была правом, привилегией, означала свободу для действий и поступков: жить на земле, доколе поживется, и уходить, куда вздумается.
Пользовались этой свободой переходов только именно вольные люди, какими почитались в те времена сыновья при отцах, братья при братьях, племянники при дядях, – все, не вступившие в обязательства или свободные – уволенные от таковых. Всем вольным предоставлялась полная воля, потому что были еще холопы и рабы. Эти вечно принадлежали господам и, как вещь, могли быть заложены, проданы и даже убиваемы без суда и ответа. Такие кабалили себя сами, продаваясь от крайней бедности или от мучительных притеснений богачей и тому подобного.
