Он кинулся вперед, хватая Трейси за блузку, подтягивая к себе. Она с размаху залепила ему пощечину и тут же вцепилась ногтями в лицо.
– Ах ты сука! – Удар по лицу наотмашь, с оттяжкой, последовал тут же – голова Трейси больно стукнулась о железное изголовье, рот наполнился солоноватой кровью, а он снова бросился к ней. Навалившись сверху, обхватил рукой тонкие запястья и вздернул их, затем раздвинул ноги коленом и рванул блузку. Трейси сквозь болезненный шум в ушах услышала, как с треском отлетели все пуговицы, а шершавая ладонь с силой сжала грудь. Она закричала, истошно, испуганно, когда он начал шарить под юбкой. Придавленная огромным весом она едва могла сделать вдох – в легких почти не осталось воздуха – и крики стали надрывными, короткими.
Трейси укусила его за ухо, когда влажные губы жадно впились в ее шею, пыталась лягаться ногами, но он словно не чувствовал боли, возбужденно вжимаясь в нее и тяжело дыша. Она завыла, услышав треск трусиков и ощутив грубые пальцы на промежности, взбрыкнула, пытаясь сбросить его, но тщетно. Он отпустил ее запястье, возясь с молнией джинсов, которую был не в состоянии расстегнуть одной рукой, но замок поддался, и бедро Трейси обожгло прикосновение налитого горячего члена. Внутренности скрутило от отвращения. Это, наверное, конец.
Она вцепилась в жесткие волосы, царапая лоб, вкладывая в борьбу всю силу, чтобы сделать по-настоящему больно, чтобы оттянуть момент, чтобы не чувствовать того, что неизбежно произойдет. Он закричал, когда Трейси постаралась выдавить ему глаза, и выбросил вперед руку, сдавливая ей шею, затем послышался хлопок, словно кто-то глухо ударил в ладоши. Парень рухнул на нее всем весом, затем скатился вниз, отброшенный ногой смутно знакомого бритого мужчины.
Последнее, что запомнила Трейси – лицо Марко. Он быстро скинул пиджак, прикрывая обнаженную грудь, и легко подхватил ее на руки, ослабевшую, бесчувственную. Сладковато-пряный аромат парфюма окутал, пробиваясь в сознание, а сильные руки крепко прижали к груди, и она почувствовала себя в безопасности, окончательно проваливаясь в черную бездну.
– Сожгите здесь все, – приказал Марко, унося прочь драгоценную ношу.
Трейси, закутавшись в плед, неподвижно сидела на диване, только большой палец правой руки по инерции бил по кнопкам пульта: она флегматично переключала каналы, не задерживаясь больше нескольких секунд ни на одном. Синяки и ссадины на ее лице и теле почти сошли, но заставить себя встать и начать двигаться – жить дальше – пока не хватало моральных сил, а сидеть вот так – тупо уставившись в экран – легко и не страшно. В последние две недели «не бояться» стало серьезной задачей. Почти непосильной.
– Сделать тебе сэндвич? – тихо спросил вошедший в гостиную Роб. Трейси отрицательно покачала головой. – Нужно поесть, – не унимался он. Она не ответила, бросив на него тяжелый, ничего не выражающий взгляд. Роб чувствовал себя виноватым, понуро опуская голову всякий раз, как встречался с застывшими глазами сестры.
После того, как ее привезли домой и передали в его руки, они не расставались. Он ухаживал за ней, следил, пытался помочь. Отменил все встречи Трейси, сославшись на внезапную болезнь. Отвечал на звонки и решал насущные рабочие вопросы: клиентов, дела которых она вела, срочно перенаправили к другим юристам, хотя бы для того, чтобы успокоить и перенести даты ближайших слушаний, а всю сопровождающую документацию, находившуюся у нее дома, в офис передавал именно Роб.
Первую неделю каждый день приходил врач; Трейси не интересовало: откуда он и почему так заботится о ней, но против его присутствия не возражала, послушно принимая лекарства и давая осматривать себя. А еще слушала его размеренный спокойный голос – доктор пытался оказать помощь даже на психологическом уровне. Лечить тело Трейси давала, с головой предпочитала разобраться сама. Если бы ей нужен был квалифицированный мозгоправ, она бы позвонила матери. Ей необходимо время – осмыслить, принять и отпустить случившееся. И Трейси хотела пережить это наедине с собой.
А ведь был еще Марко Мариотти. Он звонил каждый день, справлялся о ее самочувствии. Говорил с ним исключительно Роб. Трейси отказывалась, просто не готова была к диалогу, не готова принимать решение, а принимать придется, это она знала точно. Марко никогда не настаивал, но она уверенна: он ничего не забыл, просто ждет.
В телевизоре мелькнула картинка с неприятным мужским лицом, и палец непроизвольно замер на пульте, а взгляд зацепился за увиденное. Ведущий эмоционально что-то рассказывал, засыпая смотрящих фактами и жуткими фотографиями, но Трейси не слушала, предпочитая читать лаконичную бегущую строку.
