Семья, в которой рос Фархат, считалась очень религиозной, а вот сын оказался отщепенцем. Он плохо знал Коран, не уважал законы Аллаха и не желал чтить традиции. Свободный нрав звал его на Запад – этими идеями Фархат заразил и Фатиму. Он объяснял ей, что в другой стране, где нет диктатуры ислама, они смогут жить совсем иначе, а она впитывала его слова, безоговорочно веря в будущее. В настоящем же Фатима не видела ничего, кроме многолюдного рынка, грязно-желтых строений, палящего полуденного солнца и женщин, спрятанных под темнотой чадры. А ведь где-то ее ждал совсем иной мир. Там девушка могла ходить открытой и не прятать волосы, самостоятельно принимать решения и громко разговаривать. На Западе люди женились по любви, а не по приказу отцов. Замученный, усталый вид теток и кузин, их располневшие от многочисленных родов тела приводили Фатиму в ужас. Закрывая глаза, она мечтала, как однажды ее длинные волнистые волосы будут развеваться на ветру, тело освободится от бесформенных балахонов, и взамен им придут бриджи, – такой она видела жизнь в американских журналах, запрещенных, но втайне добываемых от туристов. Фархат же грезил о странах, где любовь свободна и непринужденна. Для нее не нужно долго разговаривать с отцом, общаться с возлюбленной через ее семью, не придется собирать деньги на махр, и тем более никто не скажет, что отношения вне брака – это харам. Не раз они с Фатимой тайком встречались и обсуждали, как ужасно им живется здесь, среди улиц, похожих на муравейники, кишащих удрученными людьми в зловонии мусора и висящих на солнце туш баранов. Сердца их рвались к свободе, но также разрывались, что своими недозволенными встречами они уже компрометируют себя и родителей, давая повод безликим, но злым языкам усомниться в их добродетели. Фархат предложил Фатиме безумную мысль – просто сбежать на Запад. Молодые загорелись этой идеей, но даже не представляли, как ее можно осуществить – у них совсем не было денег, и никогда они не покидали этих прожаренных солнцем окраин.
Выход нашелся довольно скоро. Судьба часто благоволит нам, посылая испытания, ведь справившись с ними, мы становимся на шаг ближе к мечтам. Однажды, проходя мимо лавки отца Фатимы, прохожий довольно странно поздоровался. «Я слышал от того каирца, что твоя дочь распутна», – сообщил он. «Приведи мне четырех благонадежных свидетелей!» – прогремел ответ. Торговец понял: в городе обсуждают его семью. Не дождавшись обеда, он кинулся домой, но не успев добежать, развернулся обратно и набросился на Мансура, отца Фархата. Парня следом притащили за уши; он все отрицал. Фатима же, испугавшись неотвратимого гнева отца, во всем созналась матери. Наверное, только Аллах ведал, какие сцены в тот день разыгрывались под крышей их дома. Не меньшую беду переживала и семья Мансура. Видимо, поэтому дети, дождавшись, когда сумерки укроют разгоряченный город, решились на последний шаг – между прочим, совершенно не сговариваясь, так как в тот день даже не виделись. Выкрав документы и часть денег родителей, за что потом Фатима долго молила у Бога прощения, влюбленные понеслись навстречу друг другу. Долго пришлось скитаться; в Хармленде они оказались только спустя год после побега. На берег далекой земли двадцатилетний Фархат и девятнадцатилетняя Фатима ступили уже совсем иными людьми, чем были дома, и с каждым днем, прожитым в Хармленде, все больше менялись, что однажды вовсе перестали друг друга узнавать.
Фархат расчесал длинные волосы, переоделся в ночную рубашку и лег на край кровати, проведя дистанцию между собой и Фатимой. Он так и не женился на ней. Какое-то время она надеялась, что возлюбленный исполнит обещание, но потом смирилась. Ее обижало отношение как к любовнице, но страх потерять Фархата был намного сильнее раненых чувств. А он не торопился связывать свою жизнь с подругой детства. Истинные желания проверяются не тем, как терпят преграды – они проверяются свободой.
По светлому коридору делового центра не торопясь шла девушка, и пролетающие мимо работники громко здоровались с ней, но она даже не оборачивалась. Идущий рядом мужчина тоже игнорировал сотрудников – он не отводил от привлекательной спутницы взгляда. Уже не впервые он рассматривал ее ореховые глаза, тонкие аккуратные черты, светло-русые кудри до плеч, но с каждым разом они нравились и привлекали все сильнее, вызывая желание поцеловать. Джейн была дочерью Гарольда Говарда, а Эндрю – его первым помощником. Они отлично смотрелись вместе. На голову выше Джейн, Эндрю выглядел ухоженным и спортивным; темные волосы ювелирно причесывал, всегда гладко брился, источал свежий аромат. Только его веки очерчивали синеватые круги.
Дойдя до двери кабинета, они остановились. Наступила пауза нерешительности, и Джейн слегка помялась. Из-под ее свободного брючного костюма сверкала ткань серебристого блестящего топа, и Эндрю с удовольствием наблюдал за переливами.
– Ты уже поедешь?
– Да. Папа тащит меня к себе на работу, но мне здесь скучно.
– Как насчет сегодня вечером, Джейн?
Она задумалась.
