Фатима выкинула собравшийся за неделю убогий беспорядок нищеты (а также по пути вымыла полы, протерла стекла окон, разложила на полках еще свежую одежду, загрузила в стирку постельное белье, купила овощи и сварила бульон из готового набора), опустилась на кровать и расплакалась.
Она не знала, где все это время находился Фархат. Она уже запуталась, когда по графику следующий его отдых. Возможно, он в клубе? Или просто ушел из дома, чтобы не видеть ее уставшего лица?
Фатима с каждым днем превращалась в ту, что доставала из сердца услужливость и в освободившемся месте прятала поглубже саму себя.
Мысли о любви Фархата, что ускользает от нее с каждым днем все дальше, что растворяется в бесчисленном количестве тяжелых и бессмысленных вечеров в клубе, ни на минуту не покидали Фатиму. Что бы ни делала она, где бы ни находилась, рядом с ним или, как сейчас, в одиночестве, никогда не получалось расстаться с невыносимым ощущением пустоты, обманутости, оставляемых поведением Фархата.
Фатима пролежала на кровати до самой темноты, наблюдая сквозь вымытые стекла, как алое солнце заката ползет вниз, скрываясь за горизонтом остроугольных линий многоэтажек. Так и не дождавшись возвращения Фархата, она, не включая настольную лампу у кровати, чтобы сэкономить электричество, в темноте расчесала длинные волнистые волосы и заплела их в косы, переоделась и расстелила постель. Еще один потерянный день. Еще один день без любви. Где то счастье, что обещал ей Фархат, уговаривая сбежать из дома в чужую страну, к чужим нравам? Почему вместо рая из свободы они оказались в невыносимом одиночестве и нищете приезжих, для которых не оказалось ни единого уголка, готового их приютить?
Не позволяя пролиться очередной порции непрошеных слез, она несколько раз глубоко вздохнула и незаметно погрузилась в сон.
Увидев, что часы показывают поздний вечер, Эндрю встрепенулся. Почти весь день он просидел, не поднимая головы из кипы бесполезных бумаг, и опустившаяся на Хармленд темнота, невыносимо яркая от неоновых вывесок и рекламных баннеров, настигла его в самом разгаре работы. Ему не хотелось предавать доверие мистера Говарда, ведь он уже пообещал разобраться со всем в кратчайшие сроки, поэтому решил подняться из-за стола только тогда, когда закончит. Эндрю даже договорился с собой пропустить тренировку, лишь бы не показаться шефу ни на что не годным.
«Ты мужчина или кто?» – слова вертелись в голове, как пластинка со старой музыкой.
Вдруг мелодия сотового телефона растревожила его покой. Извлеченный из-под сваленных бумаг черно-белый экран горел самым неожиданным, но таким дорогим именем: Джейн.
Обычно Джейн редко звонила первой.
– Да, алло, Джейн? – ответил наспех.
– Эндрю.
– Что-то случилось?
– Эм… нет.
– Просто ты сама никогда не набираешь.
Она недолго помолчала.
– Я… у меня поменялись планы, Эндрю. Я свободна вечером. Точнее… уже почти ночью.
– Ты хочешь встретиться со мной? – удивленно переспросил он.
– Да, хочу. Сейчас. Теперь.
– Где ты, Джейн? Я скоро приеду.
Не веря происходящему, он быстро прибрался на столе. Завтра. Все это останется на завтра. Если Джейн отыскала для него свободные пять минут – значит, еще не все потеряно. Значит, нужно ехать, пока она не передумала, пока странное наваждение, заставившее вспомнить об Эндрю-мальчике-для-битья, не отпустило ее.
И чуть ли не бегом оставляя офис, Эндрю Беллер бросился навстречу своей любви и разрушающей боли – Джейн, в глазах которой он не находил ничего иного, кроме равнодушия.
Подруги Джейн давно разъехались на глянцевых автомобилях класса «люкс» каждая по своим делам, когда она еще долго не могла заставить себя выйти из кафе. Навязчивая и совсем не расслабляющая бесконечная мелодия раздражала. Огни Хармленда множились в огромных стеклах окон, а свет помещения, слишком яркий для вечера, усиливал контраст. Взглянув на улицу, Джейн увидела только очертания кудрявых волос, блестящих от верхних ламп, и темное пятно в центре силуэта – там должно было быть лицо. Отражение размывалось, троилось, вновь сливалось в цельное. Посетители то и дело приходили, покидали зал; одни сидели вдвоем, другие собрались компанией больше, но не оставалось почти никого, кроме нее, кто был бы в одиночестве. Не выдержав то ли беспощадного завывания радио, то ли острого приступа тоски, Джейн закрыла счет, оставив щедрые чаевые – пусть хоть у кого-то из официантов вечер станет хорошим – и вышла на улицу.
И дело было вовсе не в радио.
Джейн набрала номер Эндрю, желая, чтобы хоть кто-нибудь оказался рядом. Ехать к родителям не хотелось – Патриция никогда не терпела беспочвенной грусти и раскисания, а Гарольд сводил с ума потоком разговоров, как ему казалось, о важных вещах – международной торговле или очередном военном перевороте где-нибудь на берегу Персидского залива.
Эндрю казался Джейн не самым лучшим человеком, способным развеять грусть, но, по крайней мере, оставался единственным, кто был готов примчаться по ее первому зову.
