Крылья голубки полностью

Деншер задал этот вопрос, движимый изумлением, возникавшим всякий раз при промельках – какими бы редкими они ни были – сокровенной правды о здоровье девушки. Разумеется, эта проблема существовала – она витала в воздухе, трепетала в самой почве под его ногами, в пище, вкус которой он ощущал, в звуках, какие он слышал, – эта проблема была повсюду. Однако она существовала повсюду так, что влияла на Деншера, словно просьба, словно обращение к его собственной деликатности, как и к благоразумию всех остальных, чтобы никогда не делалось никаких упоминаний об этой проблеме. И в это утро никаких упоминаний об ее объясненном непоявлении практически не делалось – их отсутствие, как мы знаем, было неловким, просто чудовищным! – и разговор с миссис Стрингем дал Деншеру первое позволение открыть глаза. До тех пор он с удовольствием держал их закрытыми, тем более что это оказывало его душевному состоянию весьма полезную поддержку. Если бы он действительно не желал, чтобы его поставили нос к носу с правдой о здоровье Милли, что лучше такого разговора могло доказать его прямоту? Для нее, вероятно, это выглядело бы трогательно, для него самого, может быть, даже смешновато, но он не испытывал такого большого любопытства, какое испытывал бы по отношению к обыкновенной приятельнице. Возможно, в какие-то моменты он вдруг встряхивался, пытаясь побудить себя к этому, исключительно ради простого приличия, но, даже ради приличия, любопытства не возникало. В чем же тогда было его двуличие? Он, по крайней мере, был твердо уверен в своих чувствах к Милли – ведь было ясно установлено, что никаких чувств нет. Все его чувства были к Кейт, нисколько – даже на вес птичьего пера – не оставалось ни для кого другого. И действовал он ради Кейт: для одной Кейт, не отклоняясь ни на дюйм ради ее подруги. Соответственно, здесь не было его интереса, так как, будь у него к этому интерес, его бы все это заботило, а если бы его это заботило, ему хотелось бы знать. А если бы ему хотелось знать, он не оставался бы просто пассивным, и его простая пассивность могла теперь стать свидетельством его достоинства и чести. В то же время, позвольте нам добавить, его достоинство и честь чуть было не испортили его краткую беседу с Сюзан Шеперд: к счастью, этого не произошло. Один беглый взгляд – похоже было, что Сюзан желала дать ему такую возможность; и похоже было, что сам он, на существующих условиях, готов эту возможность от нее принять. Она не просто позволила ему открыть глаза – она фактически предложила ему это сделать.

– Я так рада, что вы здесь.

Ее слова не были ответом на его вопрос, но на тот момент сослужили свою службу. Остальному оставалось воспоследовать.

Деншер ей улыбнулся и тут же обнаружил – как следствие душевной близости с нею, – что говорит на ее языке.

– Какое у нас с вами совершенно чудесное приключение.

– Ну, – и поднятое к нему лицо ее просияло, – мне и хотелось, чтобы вы так к этому относились. Если бы я не боялась, – добавила она, – есть кое-что, о чем мне хотелось бы вам сказать.

– Но, простите великодушно, чего же вы боитесь? – ободряюще спросил он.

– Кое-чего другого, что я могу случайно испортить. Кроме того, знаете ли, у меня не бывает такой возможности – вы ведь все время, знаете ли, с ней.

Его поразило, что он ощутил в ней странную поддержку своей застывшей улыбке, которая становилась тем более застывшей, что в последних словах Сюзан он уловил точное описание курса, которому следовал. Было очень странно, что дошло до этого, но он действительно был всегда с ней.

– Ах, – он тем не менее все еще улыбался, – но ведь сейчас я не с ней.

– Нет, и я так рада, что получила из-за этого такую возможность. Ей обычно намного лучше.

– Лучше? Значит, ей и правда хуже?

Миссис Стрингем помолчала.

– Она держится просто чудесно – вот как она держится. Она просто чудо. Но ей правда получше.

– О, если ей и правда получше…! – Но Деншер сдержался, не желая показаться слишком экспрессивным по этому поводу и слишком заинтересованным, чтобы не ввести собеседницу в заблуждение. – Тем более жаль, что мы не увидим ее за обедом.

Но Сюзан Шеперд была здесь – с ним и для него.

– Она держится. Сами увидите. Вам не придется ничего пропустить. Намечается маленькая вечеринка.

– А-а, теперь я вижу – по возросшему великолепию!

– Ну, это же прелестно, правда? Я хочу, чтоб все было по-настоящему. Она же впервые поселилась так, как ей, по ее типу, подобает жить; и возможность совершать все это – то есть, я хочу сказать, возможность выявлять весь блеск этого места – делает ее по-настоящему счастливой. Это ведь просто картина в манере Веронезе, почти совершенно в его манере, – и я тут, как неизбежный карлик, маленький такой черный арапчонок, помещенный в уголке переднего плана для вящего эффекта. Если бы вдобавок у меня был сокол или борзая или что-нибудь еще в этом роде, я придала бы всей сцене еще больше достоинства. Старая экономка, женщина, которая здесь всем заправляет, держит большого красного какаду, я могла бы его позаимствовать и посадить себе на палец – на весь вечер.