Вот какие пояснения и массу разнообразных других преподнесла ему миссис Стрингем, хотя далеко не все они способствовали тому, чтобы он почувствовал, что вписался в картину. Какая роль могла быть в ней уготована ему, с его положением, далеким от высокого стиля, в композиции, где все и вся этим стилем наделены?
– Однако за обедом будут не все из тех, кто приглашен, нескольких она ожидает позже, они приедут из своих отелей, а сэр Люк Стретт с племянницей – они-то самые главные гости – должны были прибыть из Лондона час или два тому назад. Это ведь для него она захотела что-то делать, и чтобы это началось сразу же. Мы будем видеться с ним часто, потому что он ей нравится; а я так рада – и она тоже будет рада, – что вам удастся с ним встретиться. – Милая дама, в связи со всем этим, была очень настойчива и прямо-таки неестественно оживлена. – Так что я всячески надеюсь… – Однако ее надежды растворились во всеохватном сиянии ее радостного оживления.
Деншер некоторое время размышлял над тем, что увидел, тем более что она, как ему представилось, дала ему понять больше, чем сказала.
– На что же вы надеетесь?
– Ну, на то, что вы останетесь.
– Вы имеете в виду – останусь после обеда?
Но он, как ему казалось, чувствовал, что Сюзан столько всего имеет в виду, что он вряд ли сможет сказать, где там конец и где начало.
– Ах, это? Это само собой. Так ведь у нас музыка будет: замечательные инструменты и песни, и не Тассо будут декламировать, как в путеводителях, кстати сказать. Она все это устроила сама… или, вообще-то, я. То есть Эудженио. А кроме того, вы тоже в этой картине.
– Ох – я?! – почти мрачно произнес Деншер, чуть ли не в самом деле протестуя.
– Вы будете благородным молодым человеком, который превосходит всех остальных и высоко держит голову и чашу с вином. И мы надеемся, что вы останетесь нам верны и что приехали вы не на какие-то никчемные несколько дней.
Деншер вдруг осознал, что при этом прикосновении его самые потаенные и не самые достойные реальности тревожно зашевелились в искусственном полусне, какой ему с трудом удалось навязать им в своем о них беспокойстве. Да как эти дамы, приятные во всех отношениях, путешествующие ради своего удовольствия и обитающие внутри картин в манере Веронезе, разговаривают с простыми, стесненными в средствах, работающими мужчинами, вынужденными беспрецедентно жертвовать своим временем и возможностями ради весьма незначительных обретений! Вещи, какие они считают само собою разумеющимися, и вечная убогость их объяснений! Не мог же он сказать им, как он старался работать, не мог объяснить, ради чего, отчасти, он переехал в съемные комнаты, а там обнаружил, практически впервые в своей жизни, что так потрясен, что утратил живость и целеустремленность: ведь такое сообщение создало бы у них ложное представление о причинах его нетерпеливости, если не об ее степени. Это сыграло бы свою роль, возможно, не прямо, но, безусловно, лишь добавив тяжести от ожидаемых от него поступков, той тяжести, какой эти минуты с миссис Стрингем все более и более обременяли его душу. Он сам навлек это на себя – это ожидание его поступков: дело сделано, и разговоры теперь бесполезны; снова и снова ледяное дыхание совершенного им носилось в воздухе. Ничего не поделаешь. Но он еще пытался барахтаться.
– Боюсь, вы не поймете, если я скажу, что у меня целая куча скучнейших проблем в Лондоне, которыми надо заняться. Всякие досадные штуки, домашние необходимости. Тиски нужды…
Однако миссис Стрингем понимала все прекрасно, даже «тиски нужды», и выразилась в том духе, что когда-то они были и ее обыденной стихией.
– О, ежедневные задания и ежедневная оплата – золотой приз или простое вознаграждение? Никто лучше меня не знает, как это терзает человека в убегающие прочь драгоценные, обманчивые дни! Разве не от этого я только что отказалась, чтобы последовать за
Деншеру в этот миг чуть было не захотелось оказаться способным чувствовать так же, как она, и он тепло улыбнулся Сюзан.
– А вы – вы пишете о Венеции?
– Нет; но я бы написала – неужели же не написала бы?! – если бы абсолютно от всего не отказалась. Она ведь, знаете ли, моя принцесса, а ради своей принцессы…
– Жертвуешь собой целиком?
– Абсолютно. В этом все дело.
При этих ее словах он почувствовал, что его гнетет сознание, будто он одновременно как бы находится сразу в нескольких разных местах.
– Я вполне понимаю, что она – ваша. Только, видите ли, она не моя.
