И нужная мысль пришла. Офицер решил купить тульскую нарезную винтовку. Засесть на крыше и застрелить императора издали, с полуверсты. Беда была одна — денег не было. Поместье, еще до смуты трижды заложенное, отошло в казну. А из полка, стоящего на Волыни, пришлось дезертировать. На Волыни-то император не водился. А потому большой проблемой стали десять обычных золотых рублей — именно столько стоила нарезная винтовка.
В отчаянии Грустилин ходил по городу, не ел, не спал и стал вовсе похож на привидение. Носил мундир своего бывшего полка, потому как штатской одежды купить не мог, а сменять поношенную форму на какие-нибудь лохмотья не позволяла шляхетская гордость. А потому попался патрулю, но разжалобил строгих офицеров при касках и бляхах на груди сказкой о поиздержавшемся командировочном, которому не на что вернуться в расположение. Ну не пешком же идти на Волынь! Грустилин едва не плакал от неподдельной жалости к себе, и ему поверили. Отпустили.
Этот случай навел его на поистине блестящую идею — написать письмо на имя командующего округом и попросить у него десять рублей на дорогу. Но Миних, уже пять лет как бессменно руководивший армией прикрытия столицы, как и строительством укреплений, был в дурном расположении духа. «Прогулял — страдай», — написал он на прошении. Грустилин не успокоился и направил прошение главковерху. Князь-кесарь только черкнул перышком поперек — мол, отказать. Следующая слезница легла на стол к императору Ивану Антоновичу, но бывший страдалец руководил ликвидацией униатской церкви, работал допоздна и попросту заснул, взявшись за это прошение. Заботливый секретарь решил, что это форма отказа…
Неизвестно, шевельнулось ли хоть что-нибудь в душе бывшего прапорщика Грустилина, когда он писал прошение императору Петру Федоровичу. Скорее всего — нет. Эта простая натура не была в состоянии испытывать сложных чувств. Воспитанный европейцем, всю свою недолгую жизнь проведший в России, Грустилин не понимал ни книг, которые читал по-французски и которые никак не относились к окружающей его реальности, ни мира, который был вокруг и белькотал по-русски. Скорее всего, он считал, что это совершенно правильно, когда орудие тираноубийства приобретается на средства самого деспота. Свои десять рублей он получил от будущей жертвы и уверенно направился в оружейную лавку. Одна винтовка, пять патронов. Три — на учебу. Один — врагу. Еще один на случай, если не удастся скрыться.
Стрелять решил с крыши недостроенного Кольца, в чем был свой юмор: это здание, хотя и предназначалось для высшего военного командования империи, основным своим назначением имело отнюдь не поселение генералов поближе к Зимнему, чтобы под очами государевыми ходили. И не для того, чтобы Петру и Ивану было ближе добираться до своих подчиненных. А чтобы закрыть дворец от остального города толстыми и высокими стенами, с прокладкой из верных людей между. Закрыть от возможных выстрелов.
Блестящий пример дотошности Виа Тембенчинской. Раз есть оружие, способное сделать что-либо, например попасть за полверсты в пятак, необходимо исходить из того, что рано или поздно оно будет применено супостатом. И не стоит ждать первого применения, чтобы начать беречься. Во всяком случае не тогда, когда речь идет о жизни императора. Грустилин, не именовавший Россию иначе, чем «эта страна», по крови все-таки был русским. Иначе не выбрал бы подставкой под локоть средство борьбы со снайперами. Пусть и недостроенное пока.
Ирония не состоялась — Грустилина схватили кирасиры, охранявшие стройку. Официально — от раскрадывания строительных материалов, воровства, в стране популярного и совесть русских подданных отчего-то не отягощающего. Схватили — не тогда, когда он, дав копеечку сторожу, зашел взять немного извести. И не тогда, когда полез по лесам наверх. А когда достал из свертка винтовку и стал устраиваться поудобнее.
Теперь его надо было допрашивать. И, поскольку речь шла о покушении на царя, без Виа было никак не обойтись.
— Меня подмывает вспомнить основную профессию, — заметил Баглир, потягивая тем вечером рейнвейн в компании фельдмаршала. — Ведь здесь все простейшие наши трюки получаются. Даже старый добрый шомпол в ухо. Но все они попахивают зверством.
— Дать заговорщикам убить императора — еще большее зверство, — возразил Миних, подвигая ноги ближе к камину. — Но я тебя вполне понимаю. Неэтичное решение очень часто еще и просто неправильное.
