У Кужелева был весьма своеобразный французский язык. Учитель у него был хороший, причем настоящий француз, вот только из Франции уехал давненько и с тех пор не бывал. А уехал, между прочим, при Петре Великом, надеясь сделать карьеру военного инженера. Деваться, кроме варварской Московии, ему было некуда — по всей Европе его не ждал никто, кроме кредиторов. Преуспел немного: люди гордые, колючие и необязательные в денежных делах не только во Франции не процветают. Но все-таки выслужил себе в кормление деревеньку под Рязанью и почетную отставку с мундиром капитана. Жениться, кротом роя укрепления по удлинившейся русской границе, не удосужился. Потому, не имея своих детей, брался учить чужих — не денег ради, а просто от скуки. Французский язык удивительно скор — за три четверти века поменялся едва не наполовину. А те хорошие, уверенные слова, которыми Кужелев вооружил Лиэ Бор Нио, пусть и остались еще понятными, превратились в архаичную выспренность.
Может быть, именно это больше всего и помогло. Невероятное, сказочное существо и должно разговаривать невероятно. А сказка — всегда древность. Только вот сквозь эту древность просвечивали чудовищные канцеляризмы.
— Не соблаговолит ли прекрасная девица указать чужеземному послу кратчайший путь к ближайшему начальствующему лицу протектората Квебек, не относящемуся к администрации королевства английского?
Вот такое волшебное существо. Причем непонятно из чьих сказок. Лисьего цвета крылья, лицо, напоминающее морду настороженного горностая. Старинная роскошная одежда — Тембенчинский вне строя продолжал изображать ясновельможность. И отдал Лиэ парадный костюм, прихваченный на случай официальных встреч. Тусклый блеск росы на короткой «морской» шпаге Скуратова. И все еще качающийся куст за спиной, осыпающийся лепестками белых соцветий.
— Ты эльф?
Хотя бы рост подходит. А рыжих крыльев у ангелов не бывает. Ни у правильных, ни у мятежных.
— К прискорбию моему, я не изъясняюсь посредством французской речи. Умоляю ответствовать односложно и однозначно, да или нет, и не более. Еще раз прошу указать чужеземному послу дорогу…
Хорошее дело — после плотненького позднего обеда велеть распахнуть изморозные окна и встретить дымный морозный воздух ответным дымом громадной шкиперской трубки, по форме напоминающей классическую голландскую, но вмещающую раз в пять больше зловонного фимиама. Как всегда, непонимающе фыркнув, удалилась жена. Разбежались приглашенные к царскому обеду персоны. Привычно скривился Иоанн.
— И что за радость воздух портить?
Петр хохотнул.
— И это меня обвиняют в склонности к солдатскому юмору!
— А что я сказал смешного? Подышать морозцем — славно, но к чему дымить?
Петр промолчал, только выдохнул могутно, чтобы серая дымка смешалась с белесой, валившей сквозь стрельчатые рамы. Да, стрельчатые. Как Растрелли ни упирался, а кое-какие изменения в его проект по завершении внесли. Тяжелое и неблагодарное дело — переделывать барокко в готику. Царь был доволен, архитектор иногда подумывал — а не повеситься ли? Потому как вместо соразмерного и гармоничного шедевра получилась химера. Именно стрельчатые витражи, обрамляемые колоннами пышного ионического стиля, вызвали в мозгу императора Иоанна сравнение, которым он наконец решил с Петром поделиться.
— Химера — это создание вполне готическое, — заметил тот, выпуская очередное черное облако на волю из прокуренных легких.
— Я не о том. Просто Россия мне сейчас напоминает такую же химеру. Или даже нет. Она напоминает старую Россию, беременную чем-то новым. И вот это новое — как раз и есть химера.
— Угу, — согласился Петр, похлопывая по туго набитому животу под напряженными пуговицами едва не трещащего мундира, — сейчас вот рожу неведому зверюшку. Хочу умную и симпатичную. Как Виа Тембенчинская.
— Ты все сводишь к шуткам!
— Вот такая я несерьезная сволочь. Главный пакостник Европы.
— Но я говорю серьезно. И тебя прошу не ерничать хоть полчаса. Дело не в опасности очередной воинской потехи и не в возможности получить пулю на прогулке. Все куда хуже.
Петр снова пыхнул трубкой. Потом принялся задумчиво ее выколачивать.
