Прошла минута, другая, и уже была расчищена небольшая площадка, а в стороне разложены рогожки, краски, мелки. Еще немного — и на площадке выросли столбцы цифр. Этому учил, да не доучил его Макар. Если бы не этот иуда Гервасий! Надо же было Никите поверить ему. Не послушался Никодима… А поступил бы по его слову, авось не одну цифирь теперь бы знал. Какой прок в том, что рука свободно выводит и словенскою буквенной вязью и арабским узором один, два, три — и до самых до девяти. Только дразнят они Выводкова, злобят его. И кто знает, дождется ли когда-нибудь он нового случая встретиться с таким добрым учителем, как Макар? Сумеет ли в конце концов находить то, что умные люди величают мудрено — центром тяжести тела?..
В тысячный раз убедившись в бесплодности постичь науку числосложения, Никита, смахнул ногой все цифирные ряды и сызнова уложил свое добро в котомку.
Сумрак сгущался, словно бы тяжелел. Тревожно завывал ветер. К людям бы!.. Услышать бы речь человеческую!.. На лавке, в избе, в кругу своих посидеть… Нет, не видать Выводкову своих. Небось боярин в гневе на Никитиной матери всю лютость выместил. Забьет он теперь ее, бедную. А все из-за чего несчастье приключилось такое? Все от гордыни пошло. Ишь ты, куда сын крестьянский загнул, — к райским чертогам вздумал на диковинной птице добраться, а полетел к своей погибели!.. Разве не погибель — по-волчьи рыскать, по-волчьи жить в лесу? Разве выдержать пытку такую? Кто ж себе враг?..
— К людям! Прочь бездомную долю!
Выводков вызывающе тряхнул головой и твердым шагом направился к опушке, где, по его расчету, должна была находиться деревня. Заночевал он в овраге, неподалеку от околицы.
Спал Никита крепко, без снов. Но это нисколько не мешало ему улавливать каким-то особым, выработанным звериной жизнью, чутьем каждый подозрительный шорох. Он часто, не просыпаясь, приподнимал голову, вытягивая шею, с закрытыми глазами вслушивался во что-то и тут же, похрапывая, тыкался лицом в котомку.
Внезапно он ошалело сорвался с ложа; его разбудили глухие стуки. Первой мыслью было бежать назад, в лес. Однако он тут же вспомнил, что накануне сам решил идти к людям.
Стуки не прекращались.
— Никак топоры? — вслух произнес Никита и почувствовал, как невзначай стало и грустно и тепло на душе. — Рубленники! — проникновенно выдохнул он.
Да, здесь, где-то совсем близко, несомненно, работают рубленники. Выводкову ли не распознать стука топоров? Как же он истосковался по работе, как непереносимо тянет его к ней, к людям, к живой жизни!
Отбросив всякие страхи, он не задумываясь пошел на стук.
За рекой, у бревен и недостроенных изб, копошился народ. Никита внезапно убавил шаг. «А что, если сам лезу в капкан? Что-то больно храбр стал», — подумал он и хотел было повернуть назад, да уже поздно: у всех на виду. И когда его кто-то окликнул, он выставил вперед грудь и с нарочитым ухарством тряхнул головой.
— Мир вам, и я к вам!
— Да откуда ты взялся?
— Вон, во-он откуда, гляди: мой дом крашеный, ходи да спрашивай.
— Бывалый молодец, — сказал один из рубленников, старик с нависшими седыми бровями. — Как есть бывалый балагур…
В Никите Выводкове трудно было узнать прежнего Никешку, так он за последние пять лет изменился. От уголков глаз к вискам веерком распускались хоть и едва намеченные, но все же преждевременные тени морщинок. Всегда настороженный взгляд уже не был простодушно-доверчивым, а испытующе ощупывал каждого. Кудрявилась будто золотой пылью посыпанная бородка, торчали цвета ореха усы, и оливковым стало от непогод и загара лицо.
Старик ободряюще похлопал Выводкова по плечу.
— Не робей… Чего волком глядишь? Побалагурил бы, оно лучше.
— Мне в самый раз балагурить, — осклабился Никита, — потому: и немой застрекочет, коли хлебца захочет.
— Вот теперь так, теперь наш… По-нашенски застрекотал, — похвалил старик и, не раздумывая, сказал: — А коли по хлебцу тоска — наруби его топором, да и ешь. Или ваш брат бродя… — он осекся, кашлянул для виду и поправился: — ваш брат странник не охоч до работы?
— Дай-ка топор, отец. Я во как: раз по дровам, да пяток по головам.
Старик переглянулся со своими и, заручившись их молчаливым согласием, подал Никите топор.
— На! Кажи удаль, теши!
— Давай, давай, отец! Ну-кося, господи благослови!
Не прошло и часа, как Выводков стал у рубленников своим человеком. Но покорил он их не одними шутками и прибаутками. Больше всего полюбилась им его работа — спорая и добротная.
Когда дневной урок был выполнен, старик, опять с молчаливого согласия товарищей, предложил Никите остаться у них.
— Что ж, — заметил он словно в шутку. — Мы куда взойдем, там и живем. А не приглянется — с тем до свиданьица. Наши сборы короткие: голому одеться — только что подпоясаться.
— Однако, чур, — предупредил уже строго старик. — Покуда работой не побрезгаешь, хоть все лето живи… Ну, а…
— Сам знаю, — не дал докончить Никита, — не сомневайся… Я за милую душу… Ужо распотешу боярина вашего… как звать-величать его?
— Тукаев Василий Артемьевич, — ответил старик. — Охоч боярин наш до потех… За потеху похвалит.
