И тут же с едва скрытой насмешкой неожиданно объявил:
— Архиерей благословил на то же… Как изловим твоего смерда — в монастырь запрем. Чего их миловать, бесноватых! В костер богохульника… Мы ему покажем, как на крыльях летать!.. А тебя, боярин, очистим, освободим от греха.
— Меня? — поразился Ряполовский.
— Недоглядел… Не уберег… Второй раз ведь кощунствует… Придется и тебе, знать, легкой епитимьею очиститься…
Тьфу ты пропасть, куда воевода загнул!.. Ну хорошо же! Погоди малость, князь. Узнают добрые люди, на кого будет наложена епитимья… Убереги попробуй Никешку от его сатанинских затей. Да ему жизнь не в жизнь без того, чтобы крылья налаживать. И хоть глазаст ты, Ушатов, а за одержимым не углядишь. Не нынче, так завтра, так через год, а за свое он возьмется, и уж тогда Глеб Тихонович ничего не пожалеет, но накроет Никешку за его бесовским делом.
Только князь и тут перехитрил Ряполовского. Покуда его люди распускали слухи, будто Никешку за попытку к побегу уморили голодом, он тихим ладом отправил узника в далекую, порубежную вотчину своего зятя.
В пути при Выводкове безотлучно находился сильный дозор. У ворот нового своего обиталища Никешка увидел широко улыбавшегося Гервасия.
— Жив-здоров, сыночек? Ну, чего нос отвернул? Поди, не врага встретил — друга. Здоров, что ли, ну?
Выводков скривил презрительно губы.
— Ничего, мы и в новой темнице не пропадем… Живы будем авось.
— Ты что? Какая темница? Вместе жить будем, вот как!
Никешка брезгливо махнул рукой. Стоит ли вступать в разговор с иудой! Пусть себе лает…
Все же Гервасий на этот раз не солгал. Прямо от ворот он увел Никешку в просторную избу и там оставил его одного. Выводков не поверил глазам своим. В поведении Гервасия ему чуялось что-то подозрительное и злое. Он попробовал, не заперта ли дверь снаружи, — нет, и в самом деле не заперта.
На следующее утро Гервасий объявил, что Никешка волен делать все, что хочет.
— Бежать хочу, — не то шутя, не то злобно сказал тот.
— Я тебе побегу! А это видал? — Гервасий поднес кулак к его носу. — А теперь идем…
На новом месте оказалось не так уж плохо, как думалось. Одно лишь было не по душе: куда бы Выводков ни пошел, где бы ни был, за ним неизменно шагали дозорные. Но с этим можно было еще кое-как мириться. Хуже было то, что похищенному рубленнику не давали никакой работы.
— Доколе морить меня будешь? — уцепился он однажды за рукав Гервасия.
— Никак по крылышкам заскучал? Сызнова падать хочется? — лукаво улыбнулся Гервасий. — Ладно… По-твоему будет. Все целехонько, что мы с тобой ладили у Кирилла. Погодя снова роби себе. А покуда велено тебе палаты резьбой изузорить… Да в лес не гляди, коли не хочешь на костер угодить.
…Время шло. Выводков работал так, что любо-дорого было смотреть. Не поддался он заманчивому искусу, когда однажды Гервасий нарочито оставил его в лесу одного, якобы без дозорных. Никешка сообразил, что это случилось неспроста и потому, выбравшись на опушку, поспешил дать знать о себе пронзительным свистом…
И все-таки Выводков перехитрил Гервасия. Убедившись, что, несмотря на бесконечные посулы, ему никогда не позволят заниматься любимым делом, а держат под тайным надзором лишь потому, что Ушатов по какой-то неведомой причине украл его у Ряполовского, Никешка ухитрился все же бежать.
Зимой, в стужу, Выводков, прячась от людей, уходил в самые дальние лесные трущобы. Питался он чем приведется, лишь бы добыча съедобна была; пробирался тенью вдоль городов и погребенных под снежными сугробами деревень; привалы делал в такой глухомани, куда, казалось, не залететь и ворону; отдыхал день-другой и снова шагал, все дальше и дальше, все вперед и вперед. А куда?.. Да разве узнаешь, куда уйдет путь-дорога беглого человека?
