— Твой карниз есть… очень, очень хорош карниз, — похвалил однажды зодчий Никиту. — Очень, очень, зовсем легкий карниз. Бух! Падает, а не упал. Как ты без науки? Не понимаю, я не понимаю. Ты скажи правду: архитектур, математику ты учил или нет, не учил?
— Чего?
— Я… я спросить тебя буду: ты учил наук?.. Без нее нельзя это видумать…
— Не я выдумал, — просто ответил Никита. — Я у птах перенял.
— Что есть птах?
— У птиц — понимаешь? У птиц перенял. А иной раз, бывает, камень подскажет, а то, глядь-поглядь, конь подмогнет. Конь — лошадь, значит. Нно, нно! Тпрр! Понимаешь?
Тут уж зодчий и вовсе запутался. Что за вздор мелет этот парень? Да в своем ли он уме, не рехнулся ли? Птица, конь, камень… Одно из двух: либо сумасшедший, либо наглец, посмевший шутки шутить с искушенным в науках зодчим!
— Ты забыл, кто я! Ты глюпий дурак! Какой камен? Чья конь? Что есть особенный птица? — не на шутку рассердился иноземец. — Птиц, птиц! Нет особенны птиц!
— Я и говорю, у самых обыкновенных. Я особенных птах и не видывал, — пожал плечами Никита. — Что птица, что камень, что конь — обыкновенные. Сам, милостив будь, скажи, видал небось, как скачет-поскачет седок, да вдруг конь — стоп! А седок — кувырк через голову. Или камень. Не живой-от камень, без души, без умишка, а тоже свой норов имеет. Подбрось-ка его вверх. Взлетит — и назад; упадет, и тут бы ему и лежать — мертвый ведь, ну и лежи. А вот нет! Хоть малую самую малость, а дальше покатится. Вот ты учен больно, много всего всякого вычитал. Сделай божескую милость, обскажи ты мне: кто тот камень толкает, когда он упал уже?
— О, это очень просто. Это есть закон инерции. Ты славно, ты любопытный. Тебе учиться надо. Это есть инерций.
— Чего?
— Чего, чего? — снова рассердился Велини, заподозрив, что рубленник подсмеивается над ним. — Не понимай — не надо. Зачем бродяге наука?
— Как, твоя милость, зачем? Да мне бы при той науке числосложения… Такое бы, сдается мне, сотворил я…
— Ты — безумство! — попятился было итальянец от Никиты, когда тот внезапно вытянулся в струнку, стал на носки и замахал руками, как крыльями, но тут же шлепнул себя ладонью по лбу и понимающе закивал головой. — Ты про этот, ты вот что? Слыхаль про Икара? Легенда слыхаль об Икар, сын Дедал? Икар спасал себя от Миноса и сделал себе крылья. Потом крылья прилепил себе на плечи… воск прилепил, и…
— И? — сгорая от нетерпения, захлебнулся Выводков.
— Прилепил крылья воском и полетел. Выше, выше. Совсем близко солнце. Воск есть очень мягки, и воск… как это слово? О да, мягки есть воск. Крылья отлепились, Икар упал в море. И утонул Икар… Это легенда.
— Ну и умная голова у твоего Икара! — насмешливо заметил Никита. — Тоже придумал: крылья — да воском!
— Икар не понимал, — ухмыльнулся зодчий. — А ты чем будешь лепить?
— Чем, чем? Я почем знаю? Ты вот ученый, а, чать, тоже не знаешь? Ей-ей, не знаешь.
— Ты-ы! Мольчать! Ты забил, кто я, кто ты есть.
Никита встал с лавки и, подражая зодчему, топнул ногой.
— «Ты, — орет он, Фимушка, на меня, — русская свинья, бродяга, разбойник». И таково слова ломает — и не поймешь! «Московский свина, бородяг, убиват, люди дашь смерт!..» Ха-ха-ха! «Я, орет, тебе в ето… за стен…»
Но не успел Никита закончить рассказ. Раздался стук в дверь и послышался грозный окрик:
— К боярину! Живо!
— Ой, царица небесная! — узнав голос дворецкого, всплеснула руками Фима. — Чую: беда, Никитушка…
Выводков ничего не ответил, только с глубокой печалью, точно прощаясь навек, поглядел на жену, перекрестился и шагнул за порог.
Зосимка проводил Никиту до самой опочивальни боярина. Глубоко задумавшийся Тукаев долго не замечал присутствия старосты, а когда увидел его, то даже как будто перепугался.
— Ты откудова? Кто звал?
— Зосимка привел. Сказал — ты велел.
— Я? А, да. Вздремнул… позабыл, — невнятно пробормотал Тукаев, снова почувствовав, как и в первый раз, что у него не хватит духу поговорить с кабальным начистоту. — Ты… я вот чего… Ларец. Да, ларец…
Повторилась старая песня. В отсутствие кабального боярину казалось, что более надежного посла к Челяднину и желать нельзя, а стоило лишь увидеть его, как от уверенности сразу не оставалось следа. Так обычно и кончались ничем встречи боярина с Выводковым: в оправдание вызова он либо ни за что ни про что обругает кабального, либо для отвода глаз прикажет изготовить для боярышни какую-нибудь незатейливую забаву…
— Так-то, — забарабанил Тукаев суставом указательного пальца в стекло, — ларец изладь… Такой, чтоб… — Но опять не досказал и, сгорбившись, натруженно зашаркал из угла в угол.
Никита склонил голову и от нечего делать считал боярские шаги. Трижды загнув пальцы на обеих руках, он сбился со счета и только что приготовился начать все снова, как Тукаев вплотную подошел к Выводкову.
— А крылья-то не мельничные! Да, да, не мельничные, ты врешь!
