Это внезапное разоблачение так потрясло Выводкова, что он, решив чистосердечно во всем признаться, пал в ноги боярину… Но вместо покаянной правды (почему так случилось, он никогда после не мог уяснить себе) из уст его вырвалось:
— Свят, свят, свят! Спаси и помилуй!.. Как не мельничные?! Какие же?
— Брось! Не люблю! Не ври. Такие самые… Да… На которых летать…
— Господи помилуй… святые угодники… Да за что же, милостивец, напасти такие! Да чтоб меня мором поизвело… Да чтоб повылазили очи!..
Такая стойкость Никиты понравилась боярину: смерд, смерд, а язык за зубами умеет держать… Он приказал старосте встать и с явным наслаждением промолвил:
— Знаю. Все знаю… От меня не укроешь… Мне скоморох все поведал… Страшишься? Хо-хо!
Выводкову почудилось, что стены опочивальни заколебались. Тешата!.. Почему он так подло, так предательски поступил? Что побудило его?.. И как держаться теперь? Что говорить?
Тукаев присел на край кровати и не спускал глаз с Никиты.
— Что же? Отрекаешься?
— Ничего не знаю… Впервой слышу… Какой скоморох?.. Не знаю, ничего знать не знаю.
— Вот как? Ишь ты… Что ж… Отрекайся, — процедил сквозь зубы боярин. — Так, стало быть, скомороха не знаешь? Нуте-ка, понатужься… Подумай-ка…
Тукаев неожиданно нахмурился, наклонился к скрыне и достал из нее какой-то ящичек. Выводков узнал: это был тот самый ящичек с потешною птицей, который он зарыл в свое время в лесу. И странное дело: едва поняв, что игра проиграна, Никита сразу окреп духом.
— Так, так и так! — вызывающе проговорил он. — Вдоволь, чать, натешился, благодетель? Ну и зови ловчих, вяжи меня!
Дерзость Никиты чуть было не оказалась для него роковой. Еще одно слово — и боярин, наверно бы, не стерпел. Но благоразумие взяло верх. Тукаев только вздохнул, про себя насулил кабальному с три короба бед, а вслед с нарочитой обидою в голосе прохрипел:
— То благодетель, то погубитель… Нечего сказать, заслужил.
Выводков спохватился.
— Прости, милостивец. — И отвесил низкий поклон.
— То-то же… По-божески лучше.
В опочивальне водворилась тишина. Тукаев затаил дух, воровато огляделся по сторонам, неслышно прокрался к двери и сильным ударом ноги распахнул ее настежь. В сенях было пусто. Откуда-то издалека донесся сдержанный кашель. Это догадливый Зосимка дал знать, что в палатах нет никого постороннего.
Тукаев прикрыл дверь и, добродушно улыбнувшись, положил руку на плечо Никиты.
— Веришь ли мне? Верь… Полюбилась мне затея твоя… Ладь крылья… А я помогу… Веришь?
— Разве я смею не верить?.. Да что-то чудно!..
Боярин недовольно покрутил носом: что же чудного в его словах? Не стыдно ли Никите не только так говорить, но и думать! Кажется, не раз и не два, а чуть ли не ежедневно, с первых дней появления в вотчине, ему предоставлялась возможность убедиться в том, как охоч боярин Василий Артемьевич до всяких диковинок. Да уж если на то пошло, так он того лишь и дожидался, чтобы подвернулась такая минута, когда можно будет вызвать старосту на откровенность и со всей задушевностью поговорить с ним о крыльях. Пускай лишь захочет выдумщик, и ему будет оказана любая помощь в работе, вплоть до… Впрочем, не такое тут затевается дело, чтобы приниматься за него с кондачка…
Тукаев внезапно завздыхал и заохал.
— Нет, не те времена… Прямо скажу — не те времена. Было время, да сплыло. Нынче вотчинник предполагает, а опричник располагает.
И он, вначале исподволь, а потом увлекшись, уже без всяких обиняков заговорил о тех благословенных, по его выражению, днях, когда высокородные бояре владели вотчинами единодержавно и могли по своему желанию творить у себя дома все, что захочет душа.
— Да при дедах наших не крылья — башню хоть до неба ставь, — со страстным воодушевлением изрекал Тукаев… — И никто не указ им. Делай, что хочешь… — Вознесши хвалу старине, он почел нужным свесить голову на плечо и горестно прибавить: — Э, да что толковать! Невмоготу терпеть беззакония… Последние времена…
Вдоволь наохавшись, боярин снова принялся расхваливать дивный дар умельца, но, увидев, что тот словно бы приуныл, поспешил успокоить его.
— Ничего… духом не падай… В обиду все-таки не дадим… Я так полагаю… Ты вникай хорошенько… Надумал я… — И Тукаев, снизив голос до шелеста, принялся что-то нашептывать Никите на ухо.
Никита, вначале слушавший недоверчиво, под конец вынужден был признать, что боярские советы и предположения стоят того, чтобы со всем прилежанием обдумать их. Во всяком случае хорошо было уже и то, что боярин как будто не затевает против него никаких козней. Будь это иначе, стал бы он разве доказывать, что крылья нужно ладить подальше от пытливых взоров опричников и дьяков? Наоборот, если бы здесь пахло подвохом, он подбивал бы его приступить к работе как можно скорее, а не выжидать более подходящего времени…
Наступила решительная минута. Тукаев мысленно перекрестился и, стремительно шагнув к старосте, сразу выпалил все.
