Выводков был счастлив. Наконец становится похоже на то, что начинает сбываться его заветная думка. Он скоро будет в Москве, и не как беглый, а с грамоткою от Тукаева. Так, мол, и так, умелец-рубленник, оброчный — и вся недолга. Кто же посмеет при такой грамотке тронуть его! Вот разве ненароком прознают, что он беглый крестьянин вотчинника Ряполовского… Только нет… Откуда прознают? Но если кто-нибудь и привяжется, Никита рассмеется тому в лицо. Очумел-де, что ли? «Какой такой Ряполовский? Знать не знаю, ведать не ведаю». Кроме того, почему это надо загодя ждать всяких напастей? Грех, просто грех так думать о Москве. О той самой Москве, про которую все в один голос твердят, что сам государь Иван Васильевич мирволит умельцам.
— Что молчишь? — пытливо поглядел Тукаев на Никиту.
— От радости, благодетель. Языка было лишился от радости.
— Радоваться потом. Теперь думай. Одолеешь?
— Одолею, боярин, — уверенно сказал Выводков, но сейчас же смутился. — А Фима? — спросил он. — С нею как быть? Со мною отпустишь?
— Не разлучу. Не из таковских… Только — тсс! Молчок… Слушай, — приложил боярин палец к губам. — Вот как будет. — И он потихоньку сообщил Никите, что по цареву указу должен будет весною выступить в поход на Литву.
— Перерядим ее в паренька. Довезу, не бойся. Доставлю. Прямо в руки. На, бери… А теперь домой! Отправляйся.
Чем ближе подходил Никита к своей избе, тем сильнее охватывали его сомнения. А не хитрит ли боярин? Нет ли здесь подвоха? Тем более что в этом деле, без сомнения, замешан Тешата. Ведь не так себе отдал он Тукаеву ящичек с потешною птицей. Не такой он человек — без задней мысли и не перекрестится. Ох, этот Тешата, вот где сидит он у Никиты — всю душу вымотал, дьявол!..
— Со свиданьицем, куманек! — услышал вдруг Выводков.
Он узнал голос рыжего верзилы.
— Какого лешего тебе надо? Откудова тебя принесло?
— Ты, гляди-тко, у тени спроси… Она скажет откудова взялась у тебя.
— У нее и спрошу! И хватит с меня одной! А с тобой… — Никита выхватил нож и замахнулся.
— Пррр, держи около! — без всякого страха произнес верзила и с такой силой ударил Выводкова под локоть, что у того выпал нож из руки. — Погоди, гляди-тко, колоть. Без указу — и ни-ни, не моги… А ну, шасть за указом! Живенько, Тешата прибыл, ждет не дождется… — Он стал на четвереньки и зашарил по земле. — Ножа-то жалко… Пригодится, гляди-тко. На, бери… Только… го-го-го! Не режь, погоди…
— Что ж, покудова можно и погодить, — с отвращением ответил Никита. — Веди к Тешате.
У знакомой берлоги Никиту встретил давно поджидавший его Тешата.
— Жалуй, гостюшко… Истосковался я по тебе…
— Это ты-то истосковался? Нешто щипцами калеными попотчевать хочешь?
— Зачем щипцами? Мы с нашим поштением…
— Знаем мы поштение ваше! Так почитаете, перед боярами и то восхваляете.
— Это как же понимать? — прикинулся Тешата, будто не понял, в чем дело. — Объясни, покажи милость, ей-ей, не пойму.
— Так и понимай! — неожиданно закричал Выводков. — Будет! Наслушались! На словах — агнец, а сам…
— Люблю правильные слова! Так меня, так! — поддразнивал время от времени Тешата и тем доводил Выводкова до исступления. — Вали, вали, наворачивай!
Но когда Никита, теряя рассудок, схватился за нож, Тешата так скрутил ему руку, что чуть не вырвал ее из плеча.
— Языком болтай, а… Ну, ну, не вертись! Садись-ка и слушай, что тебе умные люди сказывать будут… Садись!
— Руку пусти! Пусти руку! Все равно слушать не стану… Пусти!
— Хочешь, не хочешь — как хочешь… Станешь, не станешь, а я тебя, дурака, умным словом все едино попотчую.
И Никита, еле сдерживаясь, чтобы не зареветь от непереносимой боли, в конце концов вынужден был прекратить неравную борьбу.
— Садись, дырява душа, — дружески произнес Тешата. — Мы ведь тебя шибко звали, алтын давали, сделай милость, не ходи. — Но тут же заговорил строго и убедительно: — Не для своей корысти, тебя жалеючи к вотчиннику ходил. Спасал тебя, потому что ты хотя женатый, а как есть еще желторотый.
— Вот так спас! — сплюнул Никита в сердцах. — Пожалел волк кобылу…
— А то нет? Ну-тко, послушай сам, дырява душа… Да не егози! — прикрикнул Тешата. — Сиди тихо и с поштительностью внемли речам умных людей, раз самого-то бог умишком обидел…
