Тукаев от гнева чуть ли рассудка не лишился. Он цеплялся скрюченными пальцами за воздух, задыхался, неукротимая злобная сила целиком овладела им. Порою мелькало в сознании — верить ли Тешате? Но как не верить человеку, который говорит истинную правду? Да, так и есть: кабальный — предатель, обрекший Тукаева на неизбежную гибель. Сам бог, в лице скомороха, спас боярина от лютых пыток и позорной смерти на плахе.
— Что удумал, иуда! — не переставал подливать масла в огонь Тешата. — Приду-де в Москву и прямо подамся в Разбойный приказ. Да не говорит, а насмехается. Сам пьет чарку за чаркой, и сам же насмехается над тобой. А замолчит — я ему опять хмельного. Выглушит и снова глумится. «Я, говорит, цидулку начальным людям отдам, а они мне за то дозволят в Москве остаться и за побег не взыщут. И стану я умельство свое им казать. До того ублажу, что добьюсь-таки своего. Не я, говорит, буду, ежели не выпрошу милости крылья налаживать»…
Тешата ушел из усадьбы перед самым рассветом с тем, чтобы вернуться туда с наступлением темноты.
Никита недолго прельщался советом подьячего бежать от Тукаева. Сомнения начали одолевать его в ту самую минуту, когда он остался один. «Оба-два хороши, — заскребло в мозгу. — Что приказный, что вотчинник. Кто им поверит, тот и часу не проживет».
Эти размышления помешали ему откровенно поговорить в тот же вечер с женой. А когда дня через два Фима, взволнованная его мрачным видом, со слезами на глазах спросила, не приключилась ли с ним какая беда, он туманно и как бы шутливо ответил:
— Я теперь не кто-нибудь. Я теперь дитё малое, в люльке качаюсь. Да не так, как иные ребятки, а промежду двух мамок. Одна качнет — к другой лечу, другая качнет — к первой на белы рученьки падаю…
Так, покуда суд да дело, Выводков, опасаясь зря тревожить жену, мучился в одиночку не только наяву, но даже во сне. Не успевал он по-настоящему забыться, как его уже начинали одолевать рои недобрых видений. А однажды ему привиделся совсем особенный, странный сон. Почудилось, будто дверь избы вдруг широко распахнулась и на пороге возник какой-то неизвестный, не старый еще человек. «Ты ли тот беглый крестьянишка боярина Ряполовского, что крылья удумал?» — раздался глухой, сипловатый голос. Выводков без тени удивления и страха глядел на незнакомца. Оп даже по-свойски улыбнулся ему, как улыбаются давнишнему другу. Да, кажется, так и есть, свой, ей-ей, на пороге стоит свой человек. Взять хоть этот выгнутый, с раздутыми ноздрями нос. Или эти маленькие, живые, проникающие в самое сердце и читающие сокровенные твои мысли глаза, о которых часто и как бы в священном трепете говорил когда-то покойный Никодим. Только у государя такие глаза, их узнаешь среди тьмы тем людей.
— Знаю тебя, — заулыбался Никита. — Ты будешь… Теш… Тешился ты… Те… тише… бор шумит… Бор… борода… клинышком… тш… клинышком… знаю, все знаю…
Фима приоткрыла глаза, сделала движение, чтобы перекрестить мужа, бормотавшего какие-то несвязные слова, но не успела, — ею снова завладел сон.
И еще чудилось Выводкову:
Призрачный гость шагнул ближе, раздал врозь носки и, поставив между ними посох, сунул набалдашник под мышку. «Сдается, признаешь? Отвечай!» И в ожидании ответа приник желтой щекой к левой, с растопыренными пальцами ладони.
Никита многозначительно подмигнул и хихикнул: «Ты Теш… тш… шшш… я… мы… ты царь преславный…»
Гость стиснул зубы — от этого морщинистый лоб его разгладился, стал как бы шире, а скулы еще резче выдались наперед. «Были у меня кречеты добрые, да поизвелись! — вырвалось у него с подвыванием. — Пришли ныне кручины великие. Гады вокруг так и шуршат, так и вьются, вот-вот дотянутся до меня, вот-вот ужалят. Улетели кречеты добрые, поизвелись…» Он выпрямился и ткнул пальцем в старосту. «Тебе кречетом быть! Хочу так! Я так хочу!»
Никита собрался пасть в ноги гостю и… пробудился. Сквозь дверные щели струились воздушные тропки — золоченая пыль. Где-то, словно отдаленное эхо, раздавалось похлестывание бича. Загорланили петухи. Громче, шумливей становился птичий гомон. Скрипел колодезный журавель.
Фима встала первая и, помолясь перед образом, отправилась за водой. Выводков повернулся к стене и крепко зажмурился. Но как ни старался он, а снова увидеть образ царя ему так и не удалось.
Время шло, а боярин почему-то не торопился с отправкой Выводкова в Москву. Но Никите это было только на руку. «Пускай бы и вовсе оба отстали от меня — и вотчинник и приказный, — размышлял он. — Перезимовал бы я в вотчине, а весной, поди, и сам нашел был дорогу в лесные трущобы. Оно и Фиме сподручней начинать с весны волчье житье». Эта мысль так полюбилась ему, что он с легким сердцем принял желаемое за действительное и постепенно входил в обычную колею. Для того же, чтобы еще надежней отвлечься от невеселых дум и тем самым вернее обмануть чуткое сердце жены, оставалось лишь прибегнуть к самому испытанному средству — к налаживанию крыльев.
