Среди припасов нашлось вяленое мясо, прикольно хрустящие шарики с сырно-злаковым вкусом, правда, очень соленые, и фляжки с кисло-сладким, сто процентов алкогольным пойлом. Жадина Киан выделил мне всего по чуть-чуть, сказав, что сразу много непривычной пищи — плохо, дал запить, отчего в голове мигом зашумело и поплыло. Буквально десяток глотков, и нигде уже ничего не болело, я начала прямо-таки расплываться по ложу из шкур, как если бы мои кости стремительно растворились, а держать глаза открытыми давалось с большим трудом. Эх, как же тепло и хорошо внутри, и жизнь-то, в принципе, не так плоха и вроде обещает стать еще лучше. И Мак-Грегор внезапно уже не кажется таким уж безнадежным засранцем и скотиной, по крайней мере сейчас, когда сидит в чем мать родила на корточках передо мной.
— И после этого я озабоченный придурок, да? — ухмыльнулся он, поднимаясь… во всех смыслах этого слова. Похоже, я размышляла вслух уже какое-то время. — Ложись, повелительница спонтанного секса. Нам вылетать до рассвета еще.
— Пф-ф-ф, — фыркнула, падая на спину, потому как тело решило больше мне не подчиняться. — Мне никуда лететь не нужно. Завтра мы разбегаемся навсегда. Попробуешь утащить меня силой — я позже прирежу тебя во сне.
— Уснуть рядом с тобой в одной постели вряд ли мне светит в ближайшее время, Летти Войт, — пробилось бормотание Киана сквозь все уплотнявшуюся пелену, охватывавшую мой разум. Его сильное тело скользнуло мне за спину, прижимаясь самым непристойным образом, и я даже хотела возмутиться, но отключилась быстрее, чем воплотила это в жизнь.
Снилась мне какая-то безумная эротично-зоофильная каша: сумбур из ощущений, запахов, сплошная череда из слишком ярких, молниеносно вспыхивавших и тут же сменяющихся полной темнотой, будто нарочно сильно засвеченных, картинок, на которых были то сплетенные человеческие тела в бесконечно перетекающих позах, но непрерывном танце страстного слияния, то столкновение и скольжение друг по другу чешуйчатой рельефно-узорчатой кожи. Устрашающие когти, зубы, что впивались не для причинения боли, но для острейшего наслаждения. Женская гибкость и требовательная коварная податливость, способная заманить, принять, поглотить и подчинить любую силу и властность, против мужского напора и яростного, но покорного взаимному удовольствию вторжения и вместе с ним. Крылья, бьющие в судорогах экстаза с тяжким, проникающим глубже любой знакомой мне интимности звуком. Густой, как наркотический дурман, запах пота, льющееся уже потоком возбуждение, слезы так долго не наступающего освобождения…
Короче, проснулась я заведенной до такой степени, что не сразу и поняла, как сильно, аж до онемения, сжимаю бедра, гонясь за оргазмом, который, казалось, обязательно накрыл бы меня, продлись мои видения еще хоть чуть. И только пару рваных вдохов спустя сообразила, что между моих ног была зажата наглая лапища Мак-Грегора, а сам он трется носом о мою шею, обнюхивая, словно одержимый дегустатор-парфюмер, что нашел наконец свой идеальный букет ароматов и пребывал от этого едва ли не в прострации, не забывая, однако, толкаться утренним стояком мне в поясницу. На секунду или чуточку подольше, я позволила себе опять прикрыть глаза и просто парить на давно забытых, потрясающих ощущениях, которые способно подарить лишь вот такое пробуждение в объятиях и любимого, и уже до одури желающего тебя мужчины. Когда ты сама еще расслаблена и одновременно горяча спросонья, и все, что нужно для того, чтобы счастье длилось и становилось мощнее, — это безмолвно открыться его жажде, впустить в себя и выстанывать свой головокружительный кайф, пока он берет тебя с такой интенсивностью, будто голодал вечность, а не был внутри всего лишь какие-то часы назад.
— Ты пахнешь как моя чертова погибель… болью прошлой и будущей… но я хочу… как же я хочу… — сипло прошептал Киан, к сожалению, разбивая эту секунду моего хрупкого самообмана. — Просто кивни… кивни, плевать, по какой причине, и позволь мне… нам…
Поздно. Меня резко накрыло таким беспощадным осознанием реальности, что прямо затошнило, и я взбрыкнула, срочно разрывая любой тактильный контакт. Да твою же ж мать, Летти, ты как докатилась до чего-то столь жалкого и… и подлого. Все то, что я чувствовала считанные минуты назад, мне случалось испытать только с Лукасом, и совершенно плевать, если он предал меня, я-то этого не делала. Это блаженное парение, обнажающая саму душу бесконечная интимность, не нуждающаяся ни в едином слове, принадлежали исключительно нам двоим, а теперь я… изгадила это? Потеряла? Сначала он, и вот и я. Ну и что осталось от того призрака счастья, что я прятала в закоулках памяти, куда никому нет доступа?
