Крорр шел в сторону личной комнаты, прислушиваясь к дыханию и шагам следующей за ним девушки и больше не стараясь игнорировать странную смесь обреченности и в то же время облегчения. Разговору с Войт следует произойти, и это единственный способ достичь хоть какой-то определенности и примирить его с собственным импульсивным и отвратительным поступком. Тем более отвратительным, что на физическом уровне он таким совсем не ощущался. Пережитое яростное помутнение разума возвращалось в его сознание и каждый мускул тягучим, липким воспоминанием постоянно, заставляя переживать все стремительные и крышесносные нюансы по кругу и хотеть повторения. То, как Войт обмякла в плотном коконе его крыльев, едва не заставив его торжествующе взреветь, то, как она мгновенно вспыхнула, отдаваясь в его власть и встречая каждый его грубый толчок с готовностью, будто только этого и ждала всю жизнь, только в этом и нуждалась. Да, Бронзовому хватало ума понять, что это лишь иллюзия и вся страстность была обращена не на него, вообще ни на кого извне, это было лишь для нее самой. Но это не меняло факта, что Крорру хотелось повторения на любых условиях. Ну и где вся его принципиальность и гордое пренебрежение неестественной жаждой секса, что будит в людях магия крыльев? Вот, значит, как чувствуешь себя, опустившись наконец до сделки с совестью, пойдя на поводу у низменных инстинктов. Бессонной ночи после взрывного секса в карцере ему хватило, чтобы признаться себе: с того момента, как его накрыло первой волной мощного влечения к этой странной подчиненной, он в глубине души уже допускал возможность отношений с ней. Да-да, не позволял подобной мысли подняться на поверхность сознания, отрицал перед Илэш, отвергал подколки Заара и Рилейфа, но все только потому, что был уверен: время как-то разрешит его внутренние противоречия. Или хватающая намертво за горло и пах похоть ослабнет, когда он рассмотрит в Войт больше минусов и недостатков, хотя куда уж еще. Или Войт проникнется идеей служения, начнет в корне исправляться, превращаясь если уж не в ровню ему, то в кого-то, связь с кем не будет вызывать столько негатива к самому себе за потребность обладать женщиной — полной противоположностью всему тому, что должно привлекать уважающего себя мужчину. Что она станет достойна чего-то большего от него, нежели зверская, примитивная тяга врываться в ее тело, не обращая внимания на боль неполной готовности для обоих, долбить, трахать, устраивая прямолинейную гонку за освобождением от этого состояния чистого безумия, тискать ее до медленно исчезающих белых следов, царапать, сжимать зубами, лютуя еще больше от появляющихся отметин… Проклятая отметина. Ему не нужно знать, кто ее оставил. Не нужно. Она свидетельство того, что Войт никогда не станет той женщиной, к которой он мог бы почувствовать нечто правильное, не извращенное, не грязное. Это должно его отталкивать, должно. Но нет, не срабатывает. Вместо отвращения от понимания, что после того, как она молча, скрипя зубами, кончила с ним у той стены, после того, как спала в его постели, к ней уже успел прикоснуться другой, Крорра накрывало прущей из подкорки потребностью стереть чужой след с ее кожи, перекрыть его множеством своих. Нечто темное, глубинное требовало не просто открыто, а навязчиво-демонстративно указать всем на факт недавнего присутствия внутри ее тела и обязательно вторгнуться в него опять, закрепить позиции. У ликтора было несколько часов во время лекции и тренировок, чтобы совладать с основными мощными и разрушительными порывами разбушевавшейся в душе стихии и смириться-таки с очевидным фактом, что эта буря обязательно вернется, спровоцированная любой мелочью. Единственное средство борьбы — разобраться с ее последствиями и морально подготовиться к новому шквалу. И если в Войт окажется достаточно расчетливости и здравомыслия, то снизить градус и напор внутреннего давления. Крорр отдавал себе отчет, что прямо сейчас намерен поступить вразрез со своими обычными принципами и представлениями о правильности, но, в конце концов, если терпишь поражение перед темными личными инстинктами, то лучше уж честно и осмысленно отступать под их напором, нежели позволить бесконтрольное скатывание к состоянию низменно вожделеющего и глупо скалящегося в заявлении прав собственности животного. Тот момент, когда твои действия нисколько не порядочны, но, однако, логичны. К тому же есть огромная вероятность, что Войт не переживет следующего дара. Именно это являлось не только отчасти его оправданием в легкой капитуляции перед желанием успеть все же окунуться, познать жестко запрещаемое себе, но и возможностью скорого избавления от кошмара полной потери власти над своей сущностью с исчезновением главной причины всего этого непотребства. Делало ли такое отношение его еще более отвратительным в собственных глазах? Да, еще как. Но решив уже поддаться грешным потребностям, стоит ли зацикливаться на этом? Илэш, Заар и Рилейф с легкостью шли на поводу у похотливых порывов, сколько он их знал, и никогда не искали этому оправданий, не нуждались в чужом мнении на этот счет. Почему он должен?
