А что делать? Патриарх очень просил приехать, помолиться. Почти четверть века прошла с момента коронации Алексея Алексеевича. Вот и отслужить бы молебен во здравие, чтобы еще столько же ему править, да так же успешно, чтобы Русь новыми землями прирастала, ширилась… Все-таки крупнейший монастырь на всей Руси, надобно уважить…
Алексей пожал плечами и согласился. Почему нет? Отец, вон, то в один монастырь ездил, то в другой, богомолен и праведен был, а ему все недосуг. Правда и то, что при отце страна из бунтов да изматывающих войн не вылезала, а при нем если что и случается, так Руси от того не слишком тяжко. Потому и некогда ему лбом в храме полы протирать. У Бога кроме его рук других нету. Никто за Алексея не сделает, что до́лжно.
И разумеется, ехать на богомолье надо с семьей. А поскольку царевич с супругой были в отъезде, да и вообще Кремль резко опустел после того, как всех старших Романовых повыдавали замуж и переженили, Алексей подумал – и пригласил с собой на богомолье ближайших друзей. Князей Морозовых.
После войны со Швецией Алексей почти заставил Ивана принять княжеский титул. Чай, правая рука царская, на царской сестре женат, а все еще простой боярин? Несолидно!
Иван отмахивался, но потом-таки согласился. Князь… ну, пусть будет князь. Главное, что друг, а остальное не так важно.
Софья подумывала остаться в Кремле, но Алексей все же вытащил ее в поездку.
В этот раз выезд был организован по всем правилам. Кони в попонах, бояре в высоких шапках и парчовых кафтанах, стрельцы… Процессия медленно двигалась по улицам Москвы.
Убийца ждал своего момента. У него несколько возможностей выстрелить и уйти. Может быть – на пути туда, может – обратно. А может, и когда Алексей Алексеевич куда-нибудь поедет. Но в том и беда, что ездит он по своему желанию. Так его, почитай, год дожидаться можно. А вот эта поездка запланирована чуть ли не за полгода, грех не воспользоваться.
Убийца ждал. Выцеливал белый кафтан государя в мельтешении людей, лошадей, карет… И только когда почуял, что пуля полетит точно в цель, спустил курок.
Вот оно… В шуме и гаме выстрела сначала и не услышали. Лежать бы Алексею Алексеевичу на мостовой, но буквально за пару секунд до этого…
– Вань, а хорошо бы каменную Москву отстроить?
– Что?
Отвлекся Иван Морозов, задумался о своем, глядя на жену. Словно и не прожили они вместе эти годы – все так же она была для него хороша и любима. И ехала чуть позади, сидя в легкой открытой карете.
– Да, государь?
И чуть тронул коня, двигаясь вперед.
Вот этого «чуть» и хватило, чтобы оказаться на линии выстрела. Сначала никто и не понял, почему князь Морозов оседает, запрокидываясь назад.
Алексей бросил поводья, слетая с коня, подхватывая друга и понимая, что на его ладонях – кровь?! То есть… покушение?!
Кто-то вскрикнул, стрельцы кинулись на шум, поднялась суматоха… Ловили убийцу, загомонили люди, но все перекрыл безумный женский крик. И на московской площади воцарилась тишина. Люди молчали, и в полной тишине царевна Софья упала на колени перед своим мужем.
В груди князя Морозова алым зияла рана, лилась кровь, и царевна, стоя на коленях, зажимала ее, а руки были в крови и платье…
Синие глаза Ивана гасли, он попытался что-то сказать, но уже не смог. Только смотрел до последней секунды на жену. Смотрел, жалея, что не сможет пройти с ней до глубокой старости, потому что любит и не хочет оставлять ее одну. И видел в ее глазах то, что знал всегда.
Любовь. Искреннюю, сильную и безудержную. Не ту, о которой пишут поэты и поют менестрели. А другую. Когда человек – часть тебя. Души. Разума, сил, воли. И когда его забирают, остается пустота. А если ее слишком много – человек просто тонет в ней и тоже исчезает. Нельзя же жить в пустоте…
И сейчас эта пустота отражалась на лице проклятой царевны. Окружающие молчали, и было в молчании этом понимание. В единый миг она стала своей. Стала близка и понятна людям, стала родной, страдающей… Поздно!
Для нее все было поздно.
Это Алексей Алексеевич распоряжался стражей, это по его указаниям ловили убийцу, а царевна все так же стояла на коленях возле мертвого мужа – и никто не смел прикоснуться даже к краешку ее одежды. Настолько кощунственным казалось людям вторгнуться в это тяжелое, неизбывное горе.
Прервал его только Алексей Алексеевич.
– Сонечка… вставай, сестренка.
Царевна чуть качнула головой.
– Нельзя, чтобы Ваня, здесь, вот так… его надо домой. И тебе надо к детям.
– Нет… нет…
Но к чему относилось это «нет», Алексей разбираться не стал. Мягко поднял сестру с колен – и та остановившимися глазами смотрела, как Ивана перекладывают на носилки, как несут во дворец, словно живого – не закрывая лица, на это хватило ума, как намокает алым покрывало на его груди…
На белом кровь – алая…
Только когда увели царевну, народ позволил себе… шевельнуться. Иначе и не скажешь.
– Горе-то какое…
– Бедненькая…
– Про́клятая царевна, что тут говорить. Вот и настигл… ой!
