Приглянулась бы она великому мурзе, нет ли, как повела бы себя рядом с ним — осталось неведомым, ибо великий мурза подарил ее хану Акназару. Как раз в это время в Имянкалу для усиления крепости на башкирской земле решено было направить еще сотню ногайцев, а заодно, дабы напомнить хану, что его повелитель столь же могуществен, сколь щедр, послать ему богатые дары. В число даров вместе с несколькими другими наложницами-рабынями и породистыми конями попала и недавно купленная девушка.
В Имянкале она стала наложницей Акназара. Никто тут не готовил ее к первой встрече с ханом, но она уже примирилась со своей участью, понимала, что выхода у нее нет. Все слезы, казалось, были выплаканы, голова навсегда поникла. Она равнодушно разделила судьбу девушек, разными путями попавших в ханский дворец.
Все же душевный огонь и светлые чувства в ней не угасли — спустя некоторое время дали знать о себе.
Однажды в дворцовом закоулке она столкнулась с молодым мужчиной из охраны. Он доброжелательно улыбнулся, и она ответила улыбкой.
Он созорничал, сделал вид, что хочет обнять. «Ты что, увидят — убьют!» — ужаснулась она. Тогда он взял да обнял, да еще и поцеловал. Она растерялась на миг. Что делать? Закричать? Не закричала. Лишь выдохнула: «Пусти!» Вырвалась и побежала, охваченная страхом. Страх вскоре прошел, а взгляд, смягченный улыбкой, темное от загара лицо и сильные руки охранника запали в память. Как от всякого мужчины, имеющего дело с лошадьми, от него пахло конским потом и привядшей травой, и это особенно взволновало ее. Вспомнилось детство, вспомнилась родная земля… Ночью, уткнувшись в подушку, она заплакала. Не все еще слезы, оказывается, выплакала. Впрочем, это были не такие слезы, какие она пролила в безмерной тоске, а совсем другие.
Она уже не могла не думать о дерзком охраннике и потянулась сердцем к нему, единственному человеку, который в этом чужом ей, не знающем жалости мире одарил ее улыбкой. Порядки во дворце были строгие, за увлечения такого рода полагалась жестокая кара — вплоть до смертной казни, но чем строже запреты, тем сильней жаждут встречи приглянувшиеся друг другу молодые люди. Через несколько дней они снова встретились. Он опять обнял, прошептал ласково: «Зумайра…» — и тут же отпустил, потому что послышался голос: «Аккускар, куда ты пропал?..»
Так она узнала его имя. «Аккускар! Аккускар! — мысленно повторяла она. — Беда ты моя!..» Неожиданно вспыхнувшее чувство породило в ней отчаянную смелость. Скажи Аккускар: «Бежим отсюда!» — безоглядно кинулась бы за ним хоть на край света, готовая принять, если поймают, любые муки.
Кто знает, может быть, встречи, ставшие такими желанными, продолжались бы и дело дошло до побега, если б судьба не нанесла новый удар. В Имянкалу приехал мурза Ядкар. Угощая его, захмелевший хан решил то ли блеснуть щедростью, то ли на всякий случай заткнуть рот опасного баскака и в числе даров гостю назвал наложницу свою Зумайру. Ядкар-мурза не из тех, кто упустит обещанное. Рано утром он уехал, не забыв договориться, чтобы дары были отправлены следом.
В жизни девушки, названной Зумайрой, наступили дни чернее черных. Теперь она стала просто рабыней. Двор баскака — не ханский дворец, тут не было особых помещений и комнат для наложниц. Два неказистых строения для слуг меж лачугой, где готовили пищу, и конюшней, жилой хозяйский дом, дом для гостей, несколько каменных клетей да каменный зиндан с провалившимся сводом, — вот все, что имел покуда баскак, мечтающий стать ханом. Полученную в дар наложницу поселили вместе с прислугой под строгим приглядом. Ядкар-мурза возложил на нее бытующую лишь в ханских покоях обязанность: вечерами растирать ему спину и ноги. Испытывая неповторимое удовольствие от прикосновения мягких девичьих пальцев к своему жирному телу, баскак впадал в сладкую дрему. Заслышав храп хозяина, охранники возвращали рабыню на свое место.
В отсутствие баскака она пользовалась некоторой свободой. Могла даже выйти со двора и однажды издали увидела нескольких узников каменной юрты, выведенных, должно быть, по естественной надобности, а среди них — знакомую фигуру. И не просто знакомую, а ставшую уже родной. Аккускгар! Она замерла, не веря глазам своим. Как он попал сюда? Почему он среди узников? Не она ли повинна в этом, не за те ли две короткие, вспоминающиеся теперь, как мгновения счастья, встречи расплачивается он? А может быть, хан подарил его баскаку так же, как ее? Но тогда не держали бы его в заточении. Чем же он провинился?
Она хотела кинуться к зиндану, спросить у него… Нет, на расспросы не хватило бы времени — узников уже загоняли обратно, за железную дверь. Если б успела добежать, она просто приникла бы к нему, шепнула: «Аккускар, душа моя!..» Не успеть… Но он тоже увидел и узнал ее, взмахнул рукой. И этого оказалось достаточно, чтобы ее озябшему сердцу стало жарко, чтобы в душе вспыхнули искры неясной надежды…
Что делать, как помочь ему?
