Когда появлялась возможность, она не сводила глаз с каменной юрты, исхитрилась припрятать две лепешки и забросить их в зиндан, пробравшись к нему на рассвете. А когда узников вывели, чтобы угнать куда-то, проявила еще большую дерзость. Ее смелый порыв приободрил обреченных на рабство и заставил ахнуть обитателей селения. Приговор баскака многих опечалил, многие искренне сочувствовали приговоренной к ужасному истязанию девушке.
Еще не представляя, какая мука ее ждет, она приготовилась выдержать все со стойкостью мужчины.
Два охранника завели ее в глубь леса, поставили к толстой березе и обмотали волосяной веревкой от шеи до ног. Затянув какой-то хитроумный узел и запрятав концы, как в пояске жениха, один из охранников коснулся ладонью ее щеки, сказал сочувственно:
— Ну, терпи… Не в гости мы тебя привели…
— Добавь: не ты первая. Аллах свидетель — многих повидала эта береза, — сказал другой.
— И не последняя, наверно…
Охранники ушли, привязанная к березе девушка осталась одна. Лес сначала обрадовал ее, был он восхитителен. В лучах солнца, просеивавшихся сквозь листву, неторопко подсыхала роса. Легкие дуновения ветра смешивали во влажном воздухе сотни приятных запахов. Щебечут птицы. То и дело пробует голос соловей, временами где-то рядом стрекочет сорока. В лесном покое любой шорох отчетливо слышен. Перепрыгивают с ветки на ветку, будто играя вперегонки, проворные белки. Шурша прошлогодними листьями, спешит куда-то деловитый еж. Хорошо!..
Но вскоре девушку стали донимать комары. Они облепили все открытые части тела — лицо, шею, руки, ноги, впивались в кожу и сквозь платье. Она мотала головой, чтобы согнать безжалостных насекомых хотя бы с лица, дергалась все телом, отчего в нескольких местах порвалось платье, но это мало помогало. Комары несколько унялись, когда солнце поднялось высоко. Взамен, почуяв жертву, налетели мухи, слепни и невесть какая еще нечисть.
Утром комариные укусы вызывали нестерпимый зуд, потом кожа начала саднить, как от ожога, к вечеру несчастная уже не чувствовала укусов — тело превратилось в сплошную боль и отекло.
Ночью лес наполнился дикими звуками. Угрожающе заухал филин, подали голоса неведомые девушке звери и птицы. Душераздирающие вопли, стоны, визг, вой привели ее в такой ужас, что сердце едва не разорвалось. Удары сердца, отдаваясь во всем теле, напоминали о боли, заслоненной страхом.
Наутро кровососущее божье воинство принялось терзать ее заново. К концу дня веки девушки настолько опухли, что почти сомкнулись, и ее блуждающий взгляд вырывался через узенькие щелочки. Следующей ночью жуткая лесная многоголосица страха уже не вызвала. Мученице все стало безразличным. Волк ли ей вцепится в шею, медведь ли задерет, змея ли ужалит — все равно. Она приготовилась к смерти, даже, казалось, уже ступила за черту, отделяющую жизнь от смерти. Однако на третий день ее вдруг обеспокоила мысль: а кто же ее похоронит? Это беспокойство, на чей-нибудь взгляд, может быть, странное, заставило встрепенуться, дало силы закричать.
И ее услышали.
В становище минцев, когда она пришла в себя, ее, конечно, принялись расспрашивать, кто она, откуда родом, как угодила в беду, но ни слова не добились в ответ. Ей было страшно даже вспомнить о пережитом, она хотела забыть прошлое и молчала, как немая, потому что рассказывать о себе — значит, вспоминать.
Лишь в бане бормотанье добросердечной старухи что-то перевернуло в ней. Услышав слова: «Тебя, дочка, должны были назвать Минлибикой…» — девушка пришла в лихорадочное возбуждение, на глазах ее выступили слезы.
Ведь в самом деле родители, целуя младенческие родинки, назвали ее Минлибикой — Госпожой с родинками.
Была у нее родина, было родное племя Сынгран. Был отец — глава этого племени. Была мать, взлелеявшая ее…
Как забыть все это?
Исчезновение полученной в дар девушки причинило баскаку двойной урон. Во-первых, он лишился удовольствия, которое доставляла рабыня, растирая ему спину и ноги, и даже сон потерял. Он подосадовал, что покарал ее чересчур сурово. «Надо было, конечно, наказать, но вернуть на следующий день», — думал баскак. Во вторых, молва о пропаже разошлась по окрестным племенам, дошла до их предводителей и — что страшней всего — может дойти до Акназара, а то и выше. «Не сумел присмотреть за одной-единственной наложницей», — скажут там, наверху. Какой позор, какой ущерб достоинству мурзы! А еще мечтает стать ханом! У путевого хана наложниц-то не менее сорока…
Ткнулся баскак туда, ткнулся сюда, а напасть на след пропавшей пока не смог, и мелькнула у него мысль, не поможет ли разгадать загадку прикочевавший откуда-то из Казанского ханства ишан[68], или кто он там…
