Начатое без желания состязание постепенно увлекло и любителей спеть, и народ, все вошли во вкус и попросту забыли, в чье удовольствие это дело было затеяно. Уже азартно, в горячих спорах решали, кто заслужил славу победителя.
Вслед за певцами вышел на круг сказитель — иртэксы, называемый также и сэсэном. Иртэксы был пожилой человек в порыжевшем от долгой носки и залатанном в нескольких местах чекмене. Он сел на чурбак, извлек, распахнув чекмень, оберегаемую у груди домру, ударил по струнам, и после небольшого вступительного наигрыша зазвучало высоко ценимое на берегах Асылыкуля сказание о любви батыра Заятуляка к созданной из лучей Хыухылу — дочери подводного падишаха. Сказитель не просто пересказывал поэтическую историю, а напевал ее, и ни на миг не прерывался звон его домры.
Хотя содержание сказания было хорошо известно здешнему народу, майдан затаил дыхание. Сказителя слушали, стараясь не упустить ни слова. Только баскак Ядкар нетерпеливо поерзывал, сидя на подушке, кинутой на кошму.
…Влюбленный Заятуляк, последовав за красавицей в подводное царство, на дно Асылыкуля, затосковал о родной земле, о горе Балкан, на склоне которой щипал траву его крылатый конь — тулпар и сам он устраивался на ночлег.
И сказал подводный падишах, ставший его тестем: «К утру Балкантау будет перед твоей юртой».
И приказал падишах джинам перенести за ночь гору Балкан и поставить против белой юрты сына земли. Но джины, не найдя горы Балкан, оковали стальными обручами другую гору и притащили ее. Не развеяла она тоску батыра.
говорит Заятуляк, тоскуя пуще прежнего.
Звенит домра, нанизывает иртэксы слова сказания на нить напева. И заново переживают люди тоску Заятуляка, сердца их щемит любовь к родной земле. Пусть подлинный Балкантау, — он тут, неподалеку, — не так уж и высок, но воистину выше всех гор на свете та гора, на которую смотришь любящим взором.
Не дозвучала еще песнь о Балкантау — терпение Ядкара-мурзы иссякло.
— Хватит, пожалуй. Останови этого оборванца, — сказал он предводителю племени.
Субай подал сказителю знак, попытался прервать его, но тот, не обращая на это внимания, продолжал песнь, сложенную когда-то, может быть, таким же оборванцем.
— Пусть уж закончит песнь, — виновато сказал Субай гостю.
Кто-то из толпы крикнул:
— Не мешайте сэсэну!
И сам же, неразумный, помешал этим криком, вызвал шум. Послышалось еще несколько голосов:
— Не прерывайте!
— Пусть доведет до конца!
Иртэксы умолк на полуслове — так норовистый конь вдруг останавливается на всем сюаку. Несколько человек — слуги предводителя — тут же кинулись к нему, подхватили под руки будто бы для того, чтобы помочь подняться. Иртэксы легонько оттолкнул их, снова тронул струны, решив, видимо, завершить сказание, но слуги Субая не дали, вывели-таки старика с круга.
Народ возмущенно загалдел.
— Нехорошо, турэ, вышло, — упрекнул Субая один из акхакалов. — Не принято прерывать сэсэнов.
— Как вышло, так вышло, — отмахнулся Субай, покосившись на баскака. — В другой раз, даст аллах, наслушаемся вдоволь.
Ядкар-мурза поторопил:
— Давайте, начинайте куреш!
Но бороться никому не хотелось, люди расстроились. Пришлось Субаю-турэ встать, поувещевать народ. Коль уж собрались, мол, на праздник, то и силами помериться надо, а то вот перед гостем неловко, давайте хоть пару схваток устроим.
Как и состязание певцов, куреш начался вяло, а потом молодежь загорелась. Баскак на радостях даже вытащил из-за пазухи кошелек и наградил одного из победителей серебряной таньгой. Тот, как дитя — незнакомую игрушку, долго разглядывал монету, затем, зажав ее в ладони, ушел в сторону от борцовского круга и охотно показывал подарок тут же набежавшим мальчишкам. Удовлетворив их любопытство, егет принялся играть таньгой, подкидывая и ловя ее на лету, поскольку никакого другого применения для нее придумать не мог.
Через некоторое время юношу опять подозвали к знатным людям.
— Вот Ядкар-мурза хочет посмотреть, как ты стреляешь из лука, — сказал глава племени. — Где твой лук с колчаном? Здесь? Приготовься. И приятелям своим скажи, чтоб приготовились…
