Зато очень кстати подвернулся под руку смельчакам сын турэ, и клич прозвучал из его уст. Канзафар присвоил себе право распорядиться священным словом несколько преждевременно, но ведь все равно станет он главой племени, заменит отца, когда Субай-турэ одряхлеет, так что нет тут греха, решили смельчаки.
Итак, над землей минцев прозвучало:
— Байхунгар!
И тут же повторно:
— Байхунга-а-ар!
Именно вот такое повторное, многоголосое, с протяжкой в конце звучание священного клича и веселит душу, объединяет людей, напомнив об их общем долге, и словно бы прибавляет им сил.
Красиво, мощно прозвучал на берегу Асылыкуля мощный призыв к сплоченности и отваге. Взволнованные им юноши скакали некоторое время в сосредоточенном молчании, потом перевели коней на легкую рысь, чтобы не притомить, и начали перекликаться. А когда поехали шагом, вовсю разговорились и даже о чем-то заспорили, забыв, куда и зачем едут.
Канзафар, почувствовавший себя настоящим турэ, оглянулся, прикрикнул:
— Хватит вам! Чего не поделили?
— А тебе-то что? — отозвался один из парней. — Не суйся, куда не просят.
— Перестаньте, я вам говорю!
— Не ори! Не возле отца стоишь!
— Ты отца не задевай! У тебя еще под носом для этого не высохло, — кинул Канзафар, распаляясь.
— А у тебя высохло? — оскалился парень, затеявший перепалку с ним.
Канзафар покраснел от злости. Ощущение власти, заслонившее давешнюю обиду, на миг уступило место растерянности. Но нет, он не допустит, чтобы его опять унизили. Канзафар выпрямился в седле и закричал:
— Байхунга-а-ар!
Однако клич прозвучал на этот раз некстати, как слово «бисмилла» в разгар веселья, и никто не подхватил его, не повторил.
Привстав на стременах, Канзафар обернулся назад, крутнул плеткой над головой.
— Вы что, не слышите? Байхунга-а-ар!
Егеты вяло повторили клич, получилось не так зычно, как на берегу Асылыкуля, тем не менее Канзафар мог считать, что добился своего — последнее слово осталось за ним. Дабы утвердить успех, он, дернув поводья, поторопил коня, и егеты последовали его примеру.
Остальную, часть пути проделали без происшествий. Переночевав возле степной речушки, к середине следующего дня подъехали к паромной переправе через Агидель.
Паромщик, глянув на приближающихся всадников из-под ладони, пренебрежительно махнул рукой и скрылся в своем шалаше. Кто-то должен был, спешившись, переговорить с ним насчет переправы на другой берег. Канзафар и здесь повел себя так, как подобает истинному турэ, сам к шалашу не пошел, послал конопатого Карная. Карнай вернулся с неприятной вестью:
— Паромщик сказал — не перевезет. Нет, говорит, на то разрешения.
Однако весть эта не обескуражила Канзафара, необходимость продолжать переговоры даже доставила ему удовольствие: ведь он, как настоящий турэ, послал парня с поручением, тот, вернувшись, доложил честь по чести, какой получил ответ, теперь можно опять послать его же или кого-нибудь другого и с важным видом опять выслушать ответ… Он испытывал сейчас чувство, давно знакомое его отцу, — чувство собственной значительности. В такой вот момент и познает человек, сколь приятна власть.
— Иди, — сказал он Карнаю, — узнай, кто дает разрешение.
Карнай безропотно выполнил поручение, снова сходил к паромщику.
— Он говорит — переедете, коль разрешит ханский стражник.
Канзафар вошел во вкус, игра эта ему нравилась все больше. Да и как же иначе, если ты можешь гонять туда-сюда сверстника, с которым вместе рос, вместе охотился, перед которым, случалось, даже заискивал!
— Узнай, где этот самый стражник.
На этот раз Карнай к шалашу не пошел, ответил сразу:
— Он там, на том берегу.
— Спроси, когда появится здесь.
— Сегодня, говорит, уже не появится. Они, говорит, только с утра тут бывают.
— Кто — они?
— Ну, стражники эти…
— Иди тогда, позови сюда паромщика.
Третий раз отправился конопатый Карнай к шалашу, но вернулся один.
— Он сказал: коль надо, пусть сам подойдет. Я, говорит, паромщик хана Акназара, и мне, говорит, не к лицу выходить ко всякому проезжему. Хватит, говорит, с меня и ханских гонцов…
Между тем паромщик все-таки сам вылез из шалаша и подошел к егетам. Кинув взгляд на Канзафара, сказал сердито:
— Ты, кустым, вроде бы не велика шишка, не турэ. Зачем заставляешь бегать человека взад-вперед?.
— Я — турэ! — гордо ответил Канзафар.
Паромщик окинул его испытующим взглядом с головы до ног.
— Кто это дал тебе такое звание?
— Никто не дал, оно само собой ко мне пришло.
Паромщик, не поверив, опять, как давеча, пренебрежительно махнул рукой.
— Он — сын нашего предводителя, — подал голос Суяргул. — Предводителя минцев Субая-турэ.
— Вот когда займешь место отца, будешь гонять людей туда-сюда, — бросил паромщик Канзафару. — А сейчас отправляйся-ка домой, и без тебя хлопот тут хватает.
— Нам, агай, надо на ту сторону, — сказал Канзафар просительно.
— Чего вы там потеряли?
— Там — наши товарищи. Ханские армаи угнали наших ребят.
— Постой, постой! Какие товарищи? Какие армаи?
Канзафар принялся объяснять:
