Знакомство состоялось позже, когда охранник принес пленникам еду, — о них все же заботились, кормили раз в день, чтобы не протянули ноги раньше срока.
У новеньких обычно в первую очередь спрашивают, кто они, откуда, но на сей раз разговор начался с вопроса:
— Почему вас пригнали ночью?
Один из новеньких пожал плечами:
— Не знаем… Нас схватили днем, на празднике.
— На празднике? Каком празднике?
— У нас, у минцев, шел йыйын. А тут нагрянули армаи хана Акназара…
— Ага! А вы, должно быть, вломили кому-то из них. Верно? И крепко ему досталось?
— Да нет, агай, — помотал головой парень, которого, как выяснилось, звали Ташбаем. — Кабы вломили, не было бы так обидно. Ни за что ни про что нас схватили. Возвели на нас поклеп.
— Что за поклеп?
— Будто бы мы убили Килимбета, младшего брата хана, а мы его и видеть-то ни разу не видели.
Аккусюк, услышав это, вздрогнул. Ему-то печальная судьба молодого мурзы была хорошо известна, никто не знал лучше, чем он, как прожил Килимбет последнюю свою ночь, последнее утро, как сделал последний вздох. Но Аккусюк ни слова не сказал, ему словно бы опять послышался голос баскака, приказавшего держать язык за зубами, и он сжался в страхе. Не то что говорить — думать о том, при каких обстоятельствах погиб Килимбет, казалось опасным. Бывший охранник кинул быстрый взгляд на товарищей по несчастью — не догадываются ли, о чем он думает? — и закрыл глаза, дабы они не выдали его мыслей. Тут Аккусюку почудился за дверью какой-то шум. Уж не за ним ли идут? Ведь его могут увести отсюда и повесить даже за то, что он знает страшную тайну. Он едва не вскрикнул с испугу…
Но тайна тяготила душу не меньше, чем страх, и Аккусюку пришло в голову, что он сойдет с ума, если не поделится ею с кем-нибудь. Вечером, когда все улеглись спать, он не выдержал, отозвал в сторону Ташбая.
— Айда-ка, хочу тебе что-то сказать, — зашептал он. — Только чтоб никто больше не услышал…
— Говори! — шепотом же отозвался Ташбай. — Придумал, как бежать?
— Нет, я о другом… Я знаю, кто убил Килимбета.
— Кто?
— Не проговоришься?
— Нет, не проговорюсь.
— Поклянись.
— Клянусь.
— Не так — по-настоящему поклянись.
— Солнцем и землей, племенем своим и его кличем клянусь!
— Смотри, нарушишь клятву — падет беда на твою голову.
— Ну, не тяни! Говори…
— Молодого мурзу убил баскак.
— Кто, кто?
— Баскак Ядкар. Там больше никого не было, только он и я. Но я не убивал, значит — он. Я выдернул из тела Килимбета красную стрелу. Потом увидел такие в колчане баскака. Но он свалил вину на меня. Я со страху упал ему в ноги. Ведь ему поверят, а мне — нет. Испугался, что меня повесят…
— И взял вину на себя?
— Нет, взять не взял. Но он сказал: держи, мол, язык за зубами, а то сам повешу…
— И ты молчал…
— Да. Вот только тебе говорю.
— Что ж, спасибо! Давай, коль удастся сбежать, будем держаться вместе.
— Ладно.
Поделившись тайной с таким же, как сам, бедолагой, Аккусюк облегчил груз, тяготивший его душу, и, успокоенный этим, вскоре заснул. Ташбай же разволновался, беспокойные мысли отогнали сон. Другие, разметавшись на утоптанном в камень полу, порой ворочались, бормотали что-то бессвязное во сне, а Ташбай до утра не сомкнул глаз, думал, думал… До чего коварен и хитер баскак Ядкар! Опутал сетью лжи и Аккусюка, и его, Ташбая, с товарищами. Как доказать правду, как снять с себя навет?..
А на рассвете снова привело Ташбая в возбуждение удивительное происшествие: кто-то через пролом в своде закинул в зиндан две пресные лепешки. Парень глазам не поверил, когда лепешки шлепнулись на пол рядом с ним. Что за диво? Кто их закинул? И самое главное — для кого? Вопросы эти промелькнули в голове Ташбая с быстротой молнии. Размышлять, искать ответы мочи не было, очень хотелось есть, и он, даже не возблагодарив бога за свалившуюся с неба пищу, живо съел одну лепешку. Поднес было ко рту и вторую, но остановила мысль о ребятах, вместе с которыми он попал в беду. А как же они? Они ведь тоже голодные…
Ташбай растолкал своих товарищей и протянул кусок лепешки вскочившему первым. Тот, еще не разобравшись спросонок, что к чему, все же мигом отправил в рот свою долю и воззрился на Ташбая в ожидании добавки. Второй уже успел очнуться и сам выхватил предназначенный ему кусочек. А третий взять свою долю не успел — перехватил ее чужой, протянув руку из-за спины Ташбая.
— Ты, обормот! — закричал Ташбай, обернувшись, и замахнулся на нахала, торопливо жевавшего перехваченный кусочек. Однако не ударил, а сам получил тычок в спину. Глядь — оказывается, все уже проснулись и несколько человек успели подойти к нему.
— Ты, парень, пасть-то чересчур не разевай! — сказал один из них угрожающе. — Зачем обзываешься, а?
— А чего он не свое хватает?
— Твое, что ли, схватил?
— Раз я в руке держал — значит, мое. Я своему товарищу протянул, а он почти изо рта у него вырвал!
— А ты где взял?
— Нашел…
— С собой принес и тайком жрал?
Обитатели каменной юрты загомонили:
— Гляди, какой хитрец!
— Тут, в зиндане, моего-твоего нет, все общее.
— Коль принес за пазухой лепешки, должен был разделить на всех!
