— Верно! Каждому хочется отведать гостинца с воли.
— Проучить его надо! Дать ему по шее, чтоб другой раз неповадно было!
— Будешь еще так?.. Будешь?..
Ташбай получил еще пару тычков, но бить всерьез его не стали, может быть, потому, что принял тычки безропотно.
— Я ничего с собой не принес, — проговорил он угрюмо. — Сюда через дыру что-то закинули, гляжу — две лепешки. Я с голодухи-то забылся, одну съел, а другую решил меж товарищами своими поделить, хоть по кусочку. Сами же вы видели — без сил мы тут попадали, издалека нас пригнали.
— Когда лепешки забросили?
— Да совсем недавно, когда светало.
— Врешь, небось.
— С чего это я должен врать!
— Поклянись!
— Я, братцы, по пустякам не клянусь. Хотите — верьте, хотите — нет, но я правду сказал.
— Может, чей-нибудь родич пришел, напал на след? Или друг…
Тут внимание пленников привлек странный звук: будто всхлипнул кто-то. Оглянулись и видят: сидит, прислонившись к стене, Аккусюк, а по щекам слезы текут.
— Бэй! Ногаец плачет! Ты что? Никак, из-за того, что лепешка не досталась…
— Вот смехота! Одного малость задели — другой заплакал.
— Знали бы вы!.. — простонал Аккусюк и затрясся, стараясь сдержать рыдания.
Все умолкли. Видно, решили: не стоит мешать человеку, пусть облегчит душу…
Молодые минцы, повторив за сыном предводителя клич племени, помчались в сторону Имянкалы без обычного для такой ватаги шума-гама. Хотя никто из них не имел ясного представления, что они там предпримут, все были настроены решительно, все летели на крыльях воодушевления, вызванного священным кличем.
Давно уже в племени Мин люди не испытывали этого чувства. В последние годы не доводилось им выступать в походы, отправляться за барымтой, а значит — не возникала необходимость тревожить священный клич. Субай-турэ сам не был охоч до столкновений с соседями и особо ретивых своих старейшин придерживал. «Нас не трогают, и других не стоит разорять, — говорил он. — Барымта не славой пахнет, а кровью».
Конечно, налеты на соседей ради добычи — дело недоброе, и мнение предводителя насчет этого в племени одобрялось, но в то же время народ ясно видел: чрезмерная тяга к беззаботной жизни начинает оборачиваться беззубостью, и всякого рода любители поживы все больше наглеют. Пусть и не могут они пока урвать по-крупному, а все же нет-нет да что-нибудь отщипнут. Слава племени, отличавшегося прежде умением постоять за себя, понемногу меркнет.
Акхакалы пробовали намекнуть Субаю на это. «Смирное стадо волков к себе приваживает, — говорили они и советовали: — Сила у нас есть, не мешает иногда и показывать ее». Турэ советов не отвергал, но и не принимал, жил себе, как жилось, то есть предпочитая беспечность беспокойству. И так и сяк подступались к нему старики, кто-то даже посоветовал на худой конец показать зубы баскаку, чтоб меру помнил. «Склоненную голову меч не сечет, — ответил предводитель. — Надо голову сберечь, остальное приложится».
И стало назревать недовольство Субаем — прежде всего в ответвлениях племени, отдаленных от главного становища. Первыми шумнули илецкие минцы, хулили они род, к которому принадлежал Субай, — дескать, слабый он, нужен турэ из другого рода. А потом пошли разговоры о том же среди яицких и меркетлинских минцев, и в каждом роду считали, что во главе племени должен стоять человек именно из их рода. И в коренных родах племени недовольство бездеятельностью Субая вызвало брожение — пока что глухое, подспудное.
В решении двух десятков юношей отправиться в Имянкалу выразилось как раз это вот несогласие минцев со своим предводителем. Не то что безропотно, а будто бы даже охотно выдав ни в чем не повинных егетов ханским армаям, Субай-турэ крепко царапнул по сердцу всех соплеменников. Молодые уже на йыйыне порывались кинуться на выручку сверстникам, но не успели стабуниться, слишком быстро все произошло. Горячие головы готовы были броситься вдогон за армаями, отбить у них своих товарищей, но старики отговорили: мол, нельзя этого делать, мол, напав на посланцев хана, навлечете на племя неисчислимые беды, лучше решить дело по-мирному.
Что ж, никто своему племени не враг. По-мирному, так по-мирному.
Ждали — поедет турэ к хану, но не дождались. И ничего другого не придумали горячие головы, как самим отправиться в Имянкалу. Было бы, конечно, лучше всего предпринять это дело с согласия старших, освятив его торжественным и яростным кличем племени. Но кличем распоряжается предводитель, он должен первым произнести священное слово «байхунгар» — тогда в едином порыве повторят его остальные.
Могла ли горстка егетов надеяться на то, что Субай-турэ раскроет рот ради них? Куда там! Лишь заикнись они о своем намерении — предводитель испуганно замахал бы руками: что вы, что вы! Или даже собрал бы обитателей становища и принародно запретил опасную затею. В общем, не было смысла обращаться к турэ.
