— Есть силы и посильней губернатора. У господина Ушкова связи в таких кругах в Петербурге! Я вам так скажу, Александр Михайлович. Я на железной дороге зубы съел. И дело свое знаю, и нужных людей, по части сведений своевременных во всяких таких проектах своего ведомства тоже знаю преотлично! В прошлом году Комиссия по новым дорогам выбрала проект Ушкова как наиболее достойный содействия. Ушков получил твердые заверения, что правительство даст гарантии под облигации ушковского будущего акционерного общества. Смекаете? Полагаю, надо нам с вами, Александр Михайлович, обговорить это дельце подробнейшим образом. Тут ведь можно с самых разных боков подойти. И участки по линии строительства скупить, если где найдется такая возможность, и акциями поинтересоваться есть резон. А я ведь все ветры в этом проекте улавливаю, от старых-то знакомых по своему ведомству. Знаете, как говорится: не зная броду, не суйся в воду. А уж я-то в железнодорожном деле броды зна-а-ю. — И Семен Терентьевич широко осклабился, показав желтые полупрозрачные зубы, съеденные, по его словам, на железной дороге.
Михалыч с очень заинтересованным видом дослушал его и с энтузиазмом поднял бокал:
— Дело говорите, Семен Терентьевич! Есть нам, о чем потолковать, есть, Семен Терентьевич. Таня! Господа! За технический прогресс!!
Четыре бокала звякнули курантами.
В Коктебель скатились на автомобиле около полудня. Осторожно пропетляли через болгарскую деревню. Остановились возле группы особнячков, хотя и нехитрых, но все же отличавшихся от однотипных болгарских домов некоторыми «архитектурными излишествами». Особенно выделялся дом поэта Максимилиана Волошина, который Таня узнала по характерной округлой граненой башне с высоченными окнами. Собственно, раньше Таня видела только эту башню, так как за ней все утопало в старом парке писательского дома отдыха. Теперь, при почти полном отсутствии деревьев, оказалось, что волошинский дом выглядел чем-то вроде маленького европейского замка, дворянского гнезда, образуемого кучкой разномастных построек, слепленных воедино и воздевающих посередине вверх из своих недр башню-донжон. Дом Волошина стоял на краю поселка, за ним был округлый мостик через ручей, а дальше в сторону Феодосии расстилалась пустошь, усеянная пучками травы.
В поселке было довольно шумно и многолюдно. В улочках между домиками пестрело от летних балахонов, а еще больше их оказалось там, где, судя по расположению волошинского дома, появится добротная коктебельская набережная Таниных времен, уставленная в те же времена десятками кафешек. Сейчас на этом месте был лишь невысокий откос, покрытый кое-где вытоптанной и выжженной травой. А в основном, песком и мелкими камешками. Сам пляж сиял золотом. Попадались среди этого замечательного золотистого песочка и камни, но это была не только банальная булыжная галька, а и разноцветные маняще-драгоценно посверкивавшие камешки.
Бросалось в глаза, что почти все встреченные не только у моря, но и в поселке, были босы, а женщины одеты гораздо проще и откровеннее, чем в Судаке и в Феодосии. В сухом воздухе холмисто-степного коктебельского пространства веяло свободой.
Поселок обошли в поисках жилья довольно быстро, это не заняло много времени, хотя проведать пришлось чуть ли не все местные дачи. Почти везде хозяева и прислуга разводили руками: все занято, очень много приезжих. В гостинице «Центральная», усеянной рекламой ванного заведения гостиничной хозяйки (Ванны Цефраковой. Теплая морская ванна. Цена 50 коп.), места оказались забронированы на две недели вперед. В гостинице «Первоклассная» нашелся только один свободный номер. Отправились искать жилье в болгарскую деревню, но и там все сдаваемые комнаты оказались заняты. Смогли только договориться в одной хате, чтобы переодеться и умыться, и оставить вещи до вечера. Хата, кстати, поразила ультрасовременным дизайном интерьера: круглые табуретки и низенькие круглые чайные столики, изобилие керамических и начищенных металлических круглых блюд разного диаметра на стене. Ярко-красные напольные дорожки, подушечки вдоль стен. Хоть ресторан открывай. Класс!
Оставив вещи и переодевшись, Таня с тремя спутниками отправилась обедать в прибрежное кафе «Бубны». В архитектурном отношении это заведение, торчавшее над самым пляжем, у края откоса, было очень примитивным Большой прямоугольный сарай с двускатной крышей. Скат продлевался далеко за пределы стены, образуя навес, подпертый высоким кривым бревном. И несколько столиков за пределами навеса, возле самого моря. В общем, барак. Но фишка была не архитектуре. Торец барака кричал яркими надписями и картинками, густо и вызывающе хаотично разбросанными по дощатой стене.
Почти все стены в «Бубнах» оказались разукрашенными в том же духе.
В картинках преобладали всякие закуски, но попадались и изображения людей. Внимание Тани привлек рисунок с солидным и довольно толстым господином, сопровожденный старинно-кладбищенской надписью:
