В ответ на эти слова, Рокоссовский ничего не сказал, только крепко пожал мне руку. А дальше, дальше были песни и танцы до упаду, и это при полном отсутствии алкоголя. Когда собираются действительно хорошие люди им совсем не нужно пить для поднятия настроения. И именно тут я ощутил, что все эти мужчины и женщины, которые в нашей истории на данный момент в своем большинстве были уже мертвы, стали для меня своими. И горячие губы Алены, прижавшей меня к стене в темном коридоре, это знаете, пьянит сильнее любого вина. Я считавший себя стариком, прошедшим огонь, воду, медные трубы и сам ад, вдруг снова почувствовал себя юным лейтенантом, и ответил ей на поцелуй с пылом давно минувших двадцати пяти лет.
- Знаете, девушка, - сказал я, отдышавшись, - если ваши намерения серьезны, то должен сказать, что никаких ППЖ у меня в бригаде не будет. Если есть у вас такое намерение, то идем к Леониду нашему Ильичу и расписываемся, как положено, и пусть только смерть разлучит нас. - В ответ она снова повисла у меня на шее. - Вот и пойми после этого женщин.
По приказу генерал майора Бережного мне пришлось отправиться из штаба нашей бригады в Симферополь. Было необходимо повидаться с нашими телевизионщиками, которые после освобождения города временно обосновались там, и по поручению товарища Сталина монтировали телефильм, рассказывающий о зверствах немцев, румын и их татарских прихвостней на территории Крыма. Вещь должна получиться убойной. Озвучивался фильм на двух языках, на русском и на аглицком, для воздействия на аудиторию наших союзников. Товарищ Сталин довольно быстро понял смысл термина "информационная война" и дал зеленый свет подобным мероприятиям. Как я понимаю, над этим вопросом теперь работаем не только мы, но и вся пропагандистская машина Советского Союза.
Поехал я туда на трофейном "оппель-капитане", который любезно дал мне на прокат капитан Борисов. Другой свободной техники в бригаде просто не было. В степных районах Крыма было относительно спокойно, но на всякий случай я прихватил с собой бронник и немецкий "МГ" с солидным запасом патронов. Это помимо штатного вооружения и сопровождения в лице сержанта морской пехоты Кукушкина, который должен был в Симферополе принять под свое командование группу морских пехотинцев выписавшихся из госпиталей и препроводить их в бригаду.
Поездка, в общем-то, прошла без приключений. Только уже в сумерках, на подъезде к Симферополю у "оппеля" спустило колесо. Пока водитель менял его, совсем стемнело, и я не рискнул соваться в город. Во-первых, в темноте можно было запросто съехать с дороги и наскочить на шальную мину, во-вторых, я не знал пароля и не имел ночного пропуска. К тому же, местные орлы из бывших партизан могли сдуру шарахнуть по нашей машине со всех стволов - ведь мы ехали на немецком "оппеле".
Поэтому я велел водителю свернуть во двор заброшенного дома, чтобы переночевать там, а утром, как положено всем белым людям, въехать в Симферополь.
Мы с сержантом Кукушкиным обошли дом и подворье, убедившись, что в нем нет ни одной живой души. На кухне мы разожгли огонь в плите, поставили на нее большую кастрюлю, и стали варить гречневую кашу из сухпая. Вот тогда-то я и познакомился с Николай Николаевичем.
Когда каша уже почти сварилась, и хозяйственный водитель, ефрейтор Костюк бросил в нее мелко порезанное сало, я услышал за окном подозрительный шорох. Кивнув сержанту, я вместе с ним на цыпочках вышел из дома, и в темноте увидел у окна чью-то маленькую фигуру.
- А ну, стоять! - грозно крикнул сержант Кукушкин, и для пущего эффекта передернул затвор своего "калаша".
- Ой, дяденька, не стреляй! - отозвался из темноты испуганный детский голос. - Это я, Николай... - Потом, подумав немного, добавил... - Николаевич.
Николай Николаевич оказался пацаном лет двенадцати, худым и грязным. Он был одет в рваный и замасленный ватник, стоптанные ботинки и грязный поношенный треух. Узнав, что перед ним свои, советские, он очень обрадовался. Как оказалось, дом, в котором мы остановились переночевать, принадлежал до войны и оккупации его родителям. А теперь Николай Николаевич остался единственным его жильцом.
Мальцу наложили каши, налили сладкого чая. Костюк, порывшись в своем бездонном "сидоре", извлек из него завернутый в тряпицу кусок трофейного немецкого шоколада. Насытившись, Николай Николаевич рассказал нам печальную историю своей семьи.
- Немцы вошли в Симферополь 1 ноября 1941 года. - Начал свой рассказ Николай Николаевич. - На другой день они расклеили везде бумаги, где говорилось, что жители города и окрестностей должны сдать в комендатуру все продовольствие, имеющееся в семье. Кто не сдаст и спрячет еду - тому расстрел.
