Второй приказ был о том, чтобы все немедленно зарегистрировали в городской управе всю живность: кур, петухов, уток, гусей, овец, коз, свиней коров и телят. А так же лошадей, у кого они были. Без разрешения управы пользоваться своею живностью тоже было запрещено под угрозой расстрела. Через несколько дней немцы с татарскими полицаями пошли с обысками по домам. У моего друга Петьки, мать спрятала козу - у Петьки была маленькая сестренка. Но козу нашли - донес сосед-татарин, и мать забрали. Потом пришел тот татарин, Хасан его звать, и сказал, что мать Петькину немцы "оформили" - расстреляли, значит, а козу он заберет, потому что немцы отдали ее ему, как их верному помощнику. А Петькина маленькая сестренка все время плакала, звала маму, и есть хотела. А потом она умерла, - тут Николай Николаевич не выдержал, и всхлипнул.
- А потом немцы собрали всех евреев, вывели их за город и расстреляли. - продолжил свой страшный рассказ парнишка, - они вообще каждый день кого-нибудь расстреливали. А румыны ходили по домам и отбирали у людей вещи, которые им казались ценными. Они тащили все, что попадалось под руку. Даже один раз уперли старое мамкино полотенце, а со стола на кухне - четыре картофелины и головку лука.
Правда, с румынами можно было и подраться. Вон, тетка Наталья, взяла ухват, и прогнала из дому трех румын. Те пошли, пожаловались двум немецким фельджандармам, а те только рассмеялись, и похлопали румын по плечу.
А потом немцы начали лютовать. Их самый главный, генерал... Зас... Зап... Зал... - Николай Николаевич почесал давно нестриженную грязную голову, пытаясь вспомнить фамилию немецкого генерала... - может, Зальмут? - подсказал я ему. - Во-во, Зальмут, - вспомнил пацан, - так этот гад издал приказ о том, что за каждого убитого немца или румына будут расстреливать заложников. За убитого солдата - 10 человек, за раненого - 1 человека.
Вот моего отца и взяли в заложники. Он и в армии то не служил, у него болезнь была, астмой называется. Его и еще несколько человек из нашего поселка немцы забрали и отправили в концлагерь. Тут, недалеко он был.
Мать собрала узелок с продуктами, и сказала, что пойдет к лагерю, попробует передать отцу поесть. Заложников в лагере не кормили. Немцы велели, чтобы местные носили в лагерь еду. Назад мать не вернулась. Соседка потом рассказала, что маму убили два татарина - полицая. Одному из них понравились ее сережки, и он велел маме их снять. А она отказалась - это был подарок отца. Тогда татарин ее застрелил, а сережки снял уже у мертвой. - Тут Николай Николаевич снова заплакал. Слезы потекли по его лицу, оставляя светлые дорожки на грязных щеках.
Мы сидели на кухне, и сердца у нас сжимались от жалости к этому пацану, который в свои двенадцать лет повидал столько горя, сколько не видал иной взрослый. Потом Николай Николаевич немного успокоился, вытер слезы, и снова начал рассказывать.
- А отца расстреляли где-то в конце ноября. Вместе с ним немцы убили еще девять человек. А все из-за одного фельдфебеля, который погнался за курицей, и за огородами подорвался на мине. Немцы сказали, что в его смерти виноваты местные жители, которые, якобы, знали, где заминировано, но не предупредили фельдфебеля об опасности. Взяли из концлагеря десять человек, и расстреляли неподалеку от того места, где подорвался немец. И еще три дня запрещали их хоронить. Мы потом с Петькой взяли тележку, отвезли отца на кладбище, и там похоронили. - Глаза Николая Николаевича снова наполнились слезами.
- И что ж, у тебя теперь никого-никого не осталось? - спросил у мальчишки ефрейтор Костюк.
- Никого, - ответил Николай Николаевич. - Дядька, брат матери, живет в Ростове, только жив ли он?
- Хочешь, я отправлю тебя к своим, на Кубань? - предложил сироте Костюк. - там у нас хорошо.
- Нет, дядя, спасибо тебе большое, - ответил Николай Николаевич, - только пока немцам не отомщу за своих родителей, я в тыл не поеду. - Дяденьки, возьмите меня с собой! - жалобно попросил пацан. - Я, честное слово, больше не буду плакать. Я многое умею делать, буду вам помогать немцев бить.
Я почесал затылок. Надо было куда-нибудь пристроить парня. - Только вот куда? Немного подумав, я решил передать его телевизионщикам. Они, хотя и сопровождают наши части, но в огонь не лезут. И пацан будет под присмотром. Опять же, научат его делу полезному, которое Николай Николаевичу в жизни наверняка пригодится.
Решившись, я сказал мальцу. - Хорошо, поедешь с нами, только, чур, слушаться нас беспрекословно, иначе отправим тебя к твоему дяде в Ростов. - Договорились?
- Договорились! - обрадовался Николай Николаевич. - Я буду вас слушаться. - А потом, немного подумав, спросил, - а пистолет мне дадут?
