Наконец старенький ЗИС, с ревом вгрызаясь колесами в жидкую грязь, взял последние препятствия и замедлил движение перед широким заграждением из тоненьких неотесанных бревен — блокпост перед расположением стрелкового батальона на передовой. Дежурный офицер в широком плаще пробежался фонариком по документам и сунул их обратно майору:
— Вас там уже ожидают, командир разведотделения встречает.
— Высаживаемся? — уточнил с борта кузова Шубин. В кромешной темноте он не мог ничего различить.
Небо было затянуто сплошной пеленой, отчего даже тусклый лунный свет не освещал землю. В какой стороне укрепления, можно было только догадываться, влажная чернота скрыла все — проходы, людей, окопы.
Водитель, который щепкой бережно очищал колеса и низ кабины от налипших кусков грязи, виновато пояснил:
— Дальше до окопов не проедем, застрянем. Не лужи, а целые моря. Своим ходом, ребятки.
— Спасибо, — коротко поблагодарил его капитан и одним прыжком оказался за бортом. Он скомандовал остальным: — Стройся!
Черные фигуры в мокрых плащах спустились из кузова, вытянулись в строе из пяти человек. Рядом шлепала чья-то обувь, в темноте звучали голоса:
— В цепочку становись! Разгружайте, из рук в руки, там боеприпасы.
— Куда ставить, товарищ командир? Везде вода, замочим.
— Да найди ты пятак посуше, в лужу прямо не тыкай. Доску под низ, брезент сверху накинь, потом на руках парами дотащите до склада.
Кто-то невидимый досадливо закряхтел, но все-таки начал раздавать команды. Над головами разведчиков в кузове машины загрохотали сапоги — началась тяжелая работа с укладками боеприпасов, которые привез грузовик.
Вдруг совсем рядом молодой напряженный голос уточнил:
— Товарищи разведчики, капитан Шубин? Это вы?
— Так точно, прибыли! — отозвался Глеб.
В темноте чей-то голос, звонкий и высокий, зачастил в волнении:
— Лейтенант Морозко, я — командир разведотделения, вернее, исполняющий обязанности командира. Командира нашего, капитана Васильева, в госпиталь вчера свезли после ранения. Все-таки зацепил его германский снайпер. Он уже почти до бруствера добрался, когда пулю ему прямо в плечо засадили. Сутки вытащить не могли, под обстрелом и санитарочки пытались, и мы сами восемь раз туда совались. А немец озверел просто, поливал свинцом без остановки. Потом уже сам он ползком до коридора дополз на одной руке, ночью вытащили его обратно и первой машиной в госпиталь отправили. Эх, снайперы проклятые, сколько народу у нас порешили. И ведь бьют прицельно, в голову, в грудь! А у нас госпиталя нет, трехтонка не каждый день ходит, до фельдшера полсотни километров. По грязи пешком не потащишь раненых.
Молодого лейтенанта прорвало: наконец прибыл долгожданный опытный разведчик, о котором ходили легенды в его разведотделении. От волнения, многодневной усталости офицер совсем потерял голову, не вспоминая об уставе, принялся вываливать все, что происходило на передовой.
— Товарищ лейтенант, по прибытии доложите обстановку. Тут блокпост, а не баня, — оборвал его резкий голос Тарасова.
Морозко мгновенно замолчал, не понимая из-за темноты, кто его осек. Он сдавленно выдавил:
— Извините, товарищ капитан. — И принялся указывать проход к расположению батальона, лишь иногда выдавливал из себя пару осторожных слов: — Тут аккуратно, скользко очень, по краю идите за мной… Здесь ямы с водой, ничего, шагайте прямо по ним, они не глубокие… Почти пришли.
Прибывшие скользили по размытому грунту, сапоги чавкали, пару раз даже кто-то бухнулся на колени, потеряв равновесие. Наконец прибывшие добрались до цели — небольшого пологого спуска в паутину из глубоких окопов. Следом за лейтенантом все бойцы спустились вниз. На глубине траншей от глиняных стен тянуло еще сильнее сыростью, сапоги мгновенно утонули по самую щиколотку в жиже, что стояла на дне рвов.
— Вот сюда, проходите, мы тут кипятка приготовили, чтобы согреться.
Молодой командир провел их по узкому коридору в закуток. Здесь почти двухметровая яма сверху была накрыта сооружением из веток и брезента, в ямке курился костерок, а в котелке булькал кипяток. Ребята, озябшие до костей от безграничной сырости и мороси, висевшей в воздухе, потянулись к спасительному теплу. Зинчук вытянул из вещмешка сухие портянки, а свои мокрые растянул на двух палочках, поближе к теплому дымку.
— Отставить! — Голос Тарасова был негромким, но таким злым, что бойцы замерли.
Кроме Пашки, который в полумраке сдвинул белесые брови, но продолжил прилаживать свои мокрые насквозь портянки на растопыренных веточках. Его невозмутимость, как обычно, подхлестнула майора Тарасова, он едва удержался от того, чтобы не сломать сапогом эту шаткую конструкцию. Голос энкавэдэшника стал еще выше, в нем зазвучали нотки ярости:
