Отдавать своего железного коня Владимиру было ужас как неприятно; он, во-первых, чувствовал себя чуть ли не предателем; во-вторых, это была явно неравная сделка; а против невыгодных сделок восставала вся его бизнесменская натура. С ума сойти! — исправный, на ходу японский мотоцикл, заправленный, с бензином! — за то, чтобы отвезти на край города, только! Причём — в один конец…
Это, кстати, то, что «билет они брали только в один конец», тоже серьёзно тревожило Владимира. По натуре он был осторожен, старался всегда страховаться и иметь как минимум пару запасных вариантов, — а сейчас??. Какие варианты, если со «штурмом» этого элитного борделя не срастётся? Если не придумается ничего; или если, к примеру, там окажется полный дом вооружённых отморозков, пусть даже и геев! Бомж, правда, говорил, что Эдичка живёт уединённо; готовит пищу и убирает у него одна только баба, живёт у него на правах прислуги, с ребёнком — из «вышедших в тираж» бывших его «работниц»; ещё один парень, с погонялом «Холатый» — чисто как сторож в его отсутствие, маленько на голову шибанутый, — бомж не уточнял, в чём это выражается, — и всё! Но кто его знает… Можно и подзалететь уже и во время «операции вторжения» — какой бы ни был замечательный план, — а его нужно было ещё придумать! — в процессе реализации всё может пойти через жопу (как по-простому выражался обычно Владимира отец, характеризуя операции, идущие вразрез составленному плану). Но в этом случае, пожалуй, «обратный билет» уже и не понадобится, — прикопают где-нибудь на огороде, времена сейчас такие!.. А вот если «вторжение» придётся отложить — вот тогда это может стать проблемой, да. Обратно в Нору на чём, пешком добираться? Это сдохнуть сколько тащиться… Конечно, если удастся «заштурмовать» эту «блядскую цитадель» — тогда конечно. Бомж Валерка заверял, закатывая глаза и причмокивая через отсутствующий зуб, что «тама всё есть!» То есть в этом случае с транспортом точно проблем не будет… Как вот только «заштурмовать»…
В общем, как в последнее время уже не раз и не два складывалось, приходилось идти ва-банк — или получится, или полный крах, сырая мёрзлая земля в чьём-то огороде; и никто — ни Наташа, если она ещё жива, ни сестра Элеонора, след которой потерялся; ни Гузель, ни Вовчик, — никто не узнает, как закончил свои дни Владимир… Женьку, кстати, тоже жалко, да. Потащился со мной на свою голову.
Грустно. Чтобы отвлечься от невесёлых депрессивных мыслей, которые, как он знал по опыту, в преддверии серьёзной схватки только вредили, он стал думать, как они, найдя и освободив Наташу, вернутся наконец в Нору — где тепло, безопасно, где есть всегда что покушать — из его, собственно, в основном, запасов! Только бы с Наташей ничего не случилось! — она ведь беременная. Беременным волноваться, говорят, даже противопоказано; а её в такое вот говно макнули… Ещё вопрос, как с ней обращались всё то время, пока Владимир валялся в Норе больной, — заверения Пломбира что у них там «хорошо, уютно, и качественно кормят, почти что отель в три звезды!» его не убеждали. А уж теперь-то, у сутенёра со склонностью к садизму…
Он скрипнул зубами. Найти и убить к чёртовой матери! Никакой пощады! Никому больше и никогда — только свои, те, кто рядом; на кого можно положиться, — так давно дал себе такой зарок, ещё летом, после тех событий на поляне, — никакой жалости к врагам! А враги — да все, кто не друзья, все! Здесь вот — Женька друг; остальных… да нефига не жалко, ещё чего!
Меньше всего тёплых чувств Владимир испытывал сейчас к их проводнику, к этому вот самому бомжу Валерке Чепикову, Лерычу, хотя он и помогал им с Женькой.
Дело в том, что он его «вспомнил». Вернее, не то что вспомнил — тогда, в заполошной схватке в брошенном коттедже, когда кто-то его без предисловий угостил ударом доски с гвоздями, и только реакция и случайность спасла его от того, чтобы удар не пришёлся в голову, в полумраке он лицо нападавшего не узнал.
«Раскололся» Лерыч по-простому, по дурости — между делом, просто к слову, Владимир поинтересовался у него, что это у него с головой — почему без шапки, а намотаны всякие тряпки; даже, кажется, и полотенце?
На что Лерыч без задней мысли и поведал, что «откусила кусок уха какая-то падла», «набросилась сзади, когда он с одним фраером буцкался, и откусила, паскуда!» С тех пор, мол, кровит, гноится, и вообще жопа. Вот, так вот полотенцем приматывает — тогда ещё ничё…
Он тоже не узнал Владимира; а мотоцикл — что мотоцикл? В мотоциклах он не разбирался, и потому этот вот, тот же самый, никак у него не ассоциировался «с тем»; только лишь мысль промелькнула: «- Ишь, суки, мотоциклов в Оршанске развелось; и этот тоже… падлы, а я тут пешком нарезаю…»
