Видно было что в церкви было побоище, скорее даже бойня: перевёрнутая утварь; распахнутые то, что называется «Царские врата»; а главное — залитые кровью четыре неподвижных тела. Владимир быстро обследовал их: действительно, двое были убиты ножом — один заколот в спину, несколькими точными и сильными ударами; второй вообще заплыл весь кровью, у него было зверски перехвачено горло, лежал он на спине — смотреть в его искажённое мёртвое лицо было неприятно. Он буквально плавал в луже крови, — понятно теперь почему Вовчик весь так уделан… Владимир даже подивился хладнокровию бойца, сделавшего это; и про себя подумал, что что-то тут не того, может Вовчик это их прикончил, с него бы сталось, ножом владеть умеет; а на Катьку списывает — только зачем? Авторитет ей, что ли, поднять среди девок? Да какой уж с этого авторитет…
Сама Катька сидела на корточках поодаль, сжавшись в комочек. Он проходил мимо — она только зыркнула на него затравленно, — и вновь, вновь сжавшись что-то вошкалась, ритмично что-то делала, вновь что-то делала с руками перед собой. Рядом с ней присел Вовчик, стал что-то успокаивающе и убедительно шептать в ухо; она ещё ниже опустила голову. Владимир всмотрелся — она тёрла руки какой-то тряпкой, сильно и непрерывно; ещё несколько смятых тряпок лежало рядом. Что-то спросила у Вовчика, неслышно. Тот протянул ей кусочек чистого бинта; она отбросила тряпку, стала тереть руки этим белым кусочком марли. Владимир отошёл чтобы не мешать им.
Две женщины суетились около сидящего на полу у противоположной стены священника. Был он «по гражданке», не в облачении, как ходил обычно по хозяйству, и весь изорван; руки его от кистей и до плеч были замотаны чёрт-те чем; и бинтами, и какими-то тряпками, в которых угадывались и косынки простоволосых теперь женщин, и даже, пожалуй, оторванные ленты от подолов их платьев.
Перед ним лежали рядом два тела; лиц у них не было. Вместо лиц — кровавое месиво. Вокруг валялось несколько металлических предметов из церковной утвари, там же и действительно погнутая массивная чаша, видимо та самая что говорил Вовчик.
Священник раскачивался из стороны в сторону, держа руки перед собой. Женщины хлопотали около него, кажется они хотели поднять его под руки и вести к выходу; но он просто сидел и раскачивался из стороны в сторону, и ничем не пытался им помочь. Поодаль ещё две женщины, склонясь, что-то делали над телом другой. Убита? Нет, стонет…
Владимир подошёл к батюшке чтобы помочь женщинам поднять его, и натолкнулся на его полный муки взгляд. Как будто тому было настолько больно, что он еле сдерживался чтобы не закричать. Может он серьёзно ранен, а тётки этого не видят?? Нет, дело не в этом. Когда с помощью Владимира его подняли всё же на ноги, он пошёл к выходу сам, и пошёл достаточно уверенно, — но лицо было по-прежнему искажено мукой.
— Что с вами?.. Андрей Васильич?.. — почему-то Владимир вдруг вспомнил, как Отца Андрея звали «в миру», — Вы ранены?
Священник приостановился, и, взглянув на него, произнёс с расстановкой:
— Ранен? Да. Я… я двоих людей сейчас убил. В божием храме убил. Своими руками. В алтаре. Сам… — покачал головой, и произнёс снова:
— Грех… Нет мне прощения…
И, уже не обращая больше внимания на Владимира, в сопровождении тёток побрёл к выходу.
— Как его тОркнуло… — оглядываясь, и видя что Вовчик уже помог встать Катерине и ведёт её, обняв за плечи, к выходу, а та всё так же трёт тряпочкой руки; как бы про себя произнёс Владимир, — Как бы с собой не покончил со стресса…
Рядом женщина, склонившаяся над телом раненной, подняла к нему голову, взглянула снизу вверх осуждающе:
— Да что вы. Что вы говорите! Руки на себя наложить — это грех смертный. Нет, батюшка не такой.
— А что ж он?..
— Грех это большой — человека убить. И в храме. И священнику. Но не смертный, нет, не смертный, потому как обстоятельства. Отмолим. Только священства теперь Отец Андрей не сможет отправлять, и таинства святые совершать не сможет… и храм нужно освящать… а сейчас… вы сами видите. Беда, беда большая всем нам…
Покачав головой: «Shit, ну и проблемы их тут волнуют!.. «Таинства отправлять!» Их бы туда, «на поляну», где трупы кучей лежали; впрочем, они и тут тоже кучей, и побольше будет, во дворе, успеют ещё полюбоваться… Тоже, проблема! — в алтаре двоих замочил… делов-то!» — он уже двинулся к выходу, когда за стеной церкви глухо но отчётливо простучала короткая автоматная очередь.
Опрометью он кинулся к дверям, проклиная себя что не взял оставленный Вадимом у дверей дробовик.
Ничего, дробовик стоял как стоял. Схватив его, он выбежал из церкви, обежал угол. «Пленных» не было. Дождь шёл не то чтобы сильный, скорее мелкий, но уже по-осеннему упорный, видно что надолго. Поскальзываясь, выбежал «во двор» перед хозпостройкой. Раненых и убитых прихожан уже всех унесли в дома и бывший склад, под крышу, куда нападавшие поначалу и сгоняли всех. А убитые и раненые чурки так и лежали один на одном во дворе, и стекавшая с них дождевая вода в лужицах окрашивалась розовым.
