Вовка — с ним можно было бы перевести валюту во что-то более надёжное, в то же золото например, — и выждать пока всё уляжется, пока снова станет явью небольшая вилла на Адриатике. Вовка — это был вариант, да, вариант! Но он её не захотел… неужели из-за Гульки?
Мэгги встала, подошла к висящему на стене старенькому зеркалу с засиженным мухами правым верхним углом и рыжими пятнами, пытливо вгляделась в отражение. Нет, всё на месте. Конечно, с этой деревенской диетой добавилось кое-где пара лишних килограмм — но это не проблема, совершенно не проблема, это сгоняется на раз-два… Приблизила лицо, вгляделась — эти мелкие морщинки под глазами, опять они… их стало больше и они стали глубже — или кажется? Надька уговаривала, что кажется, а сейчас и посплетничать не с кем… Надо бы проколоться ботоксом… Да, надо бы… Потрогала упругие груди — всё в норме, операцию делали в лучшей швейцарской клинике, если не знать ни за что не догадаешься про импланты. Ну, одета… Да ладно, и одета по местным меркам вполне себе… что тогда??
В дверь осторожно поскреблись.
— Что ещё??
— Мэгги… — вкрадчиво. Муж жирнухи. Пожаловалась, сука. Прислала строить отношения.
— Ну?
— Открой, Мэгги… эта… моя там ревёт, фигню там всякую бормочет, что ты её грозила… я не верю, конечно, ты не подумай! Открой, а?
Ещё один… герой курятника.
— Подождёшь. Сейчас я.
Стала вновь укладывать пачки денег в баул. Сложила, газеты толкнула под кровать. Теперь баул был набит не полностью, оставалось свободное место — от пачки газет. Сто восемьдесят пять тысяч долларов, домик на берегу или калоши для подтанцовки…
Вот теперь Владимир уйдёт. С кем и в качестве кого тут оставаться? Она достала из потайного отделения баула бархатный небольшой мешочек, вытряхнула содержимое на ладонь. Несколько колец, с камнями и без. Серёжки с брюликами. Колье. За это колье, считай, лето отработала в Сан-Сере во Франции, городке стареющих миллионеров; на Пляс-Пигаль бы, наверное, легче было, чем изворачиваться, дурить голову сразу нескольким, и с каждого снять по-максимуму. Не нашла Надька, а то бы и это хапнула, подруженька дорогая.
Прикосновение к камням, как обычно, постепенно вернуло ей уверенность в себе. Поглаживая их кончиками пальцев, она как будто заряжалась от них энергией, силой.
Ничего! Ей только двадцать пять, хотя мало кто даст больше двадцати трёх. Да, потеря формы, да — нет места, где можно сделать ботокс или подтяжку, нет сцены, что бы блистать — есть зачуханная деревня и любовник-садист. Вот уж кому деньги не нужны, ни валюта ни золото, — он, кажется, и Богатого Буратину-то завалил больше для того, чтобы она, Мэгги, чего доброго не вытянула постепенно из того его «золотой запас» и не свинтила с ним из деревни — где он такую ещё найдёт! Генрих Четвёртый, ёпт, он же Квазимодо… Но… У него, при всей его неадекватности, она чувствовала, есть сила. Она всегда чувствовала в мужчине силу, это была уже личная её сильная черта. Артист, он же, в миру, Борис Андреевич, с некоторых пор безобидный староста деревушки, имел силу, пусть эта сила и была тёмная, злая. Она чувствовала — померяться с ним мог бы, пожалуй, только Владимир — но теперь он уйдёт, или его выдадут Громосееву. И останется в деревне одна Сила. И она — при нём. А у него — планы.
Планы путаные и наглые, кровавые и величественные, как диалоги тех дурацких исторических пьес, в которых он играл. Как он там задвинул?
Ну и чёрт с ним. Пусть тащится от власти и от крови, а она будет при нём. Время такое. Нечего хныкать, нужно просто переждать. А там, глядишь, и… Ведь было же время когда простые прачки, или кто они там были, гимназистки? А становились комиссаршами, подругами быстро поднявшихся новых политических деятелей! Он сам говорил, что Озерье — это для него так, эпизод, остановка на пути… посмотрим!
Возле бывшей конторы, она же уже бывшее общежитие коммуны, размеренно, не тревожно забили в подвешенную железяку — сбор.
В Озерье, пофыркивая моторами, въезжали машины набитые вооружёнными людьми — «особый летучий отряд охраны правопорядка» под командой господина Громосеева.
— Что у вас тут происходит, что у вас происходит?? — таким разгневанным, едва держащим себя в руках, Борис Андреевич Уполномоченного ещё не видел.
Антон Пантелеевич большими шагами мерил пустую теперь комнату бывшей девичьей «общаги», где на истоптанном полу остались лишь пыльные прямоугольники от прежде стоявших кроватей, и валялся всякий мелкий мусор: мятые фантики от карамели, выжатый досуха тюбик зубной пасты, обёртка от прокладок… Приглашённый «на разбор» Борис Андреевич смирно сидел посреди комнаты на древнем канцелярском стуле, не забранном с собой «на пригорок» девчатами лишь по причине расхлябанности и неремонтопригодности.
