Парни из дружины с приходом Бориса Андреевича как-то выдавились по стенам. Прошло то время, когда Борис Андреевич в деревне был просто старостой, ответственным за порядок и отчёты в основном, за распределение прибывших и отсутствие эксцессов, ругался с самогонщицей, организовывал быт коммунаркам и распределял землю под огороды; теперь он всё больше становился нечто бОльшим, и все это чувствовали. От него всё больше и явней исходила некая починяющая людей сила, злая, но противостоять ей было явно себе дороже. И потому, чуть ли не толкая друг друга, парни ломанулись из комнаты и из дома не по команде командира, Хронова-Харона, а просто по бессловному кивку на дверь Бориса Андреевича.
Встал с четверенек и тоже убрался из комнаты Лещинский. Остались втроём.
Как только хлопнула за последним выходящим входная дверь, Витька, не стесняясь Мунделя, брякнулся на колени:
— Хозяин!.. Хозяин, прости!..
Это понравилось. Борис Андреевич походил вокруг живенько поворачивающегося за ним Витьки. «Хозяин» — это хорошо. «Хозяин!» Дьявола ведь «там» и называли так: «Хозяин». Когда нельзя было вслух произносить настоящее его имя. «Хозяин!» А, хорошо! Вот подлец, выкрутился!..
И он уже без злобы и даже с некоторой симпатией посмотрел на, стоявшего на коленях, Витьку.
— Никто ж не ожидал… откуда автомат опять?? И стволы… там же всё этот мент забрал, мы не ожидали… — затарахтел тот.
— Пасть закрой. — посоветовал староста и Витька сразу замолчал, как выключился, — Оскандалились, значит… В очередной раз вся деревня будет знать, что о дружину и о её командира можно ноги вытирать… Сволочь.
Вздохнул и подвигался у стены Мундель, присел на стульчик, положив неизменный свой портфель себе на колени:
— Может и ничего. Конечно, плохо, что в очередной раз показали свою неспособность к организованным решительным действиям; однако это происшествие можно будет подать как жест доброй воли, как нежелание проливать кровь односельчан; а с их стороны — как разбой и нападение на законных предст…
— И ты. Тоже пасть закрой.
Журналист тут же смолк. Староста опять походил.
— Кому «подать», Мундель ты натуральный? Кому это сейчас интересно, все эти «подачи»? Вот если бы Витькины сопляки завалили там этого Вовчика, можно бы и с парой девок — вот тогда можно было бы что-то и озвучивать, «освещать событие в нужном ракурсе» и давать правовые оценки. А сейчас всё просто: нас… вернее, их, просто и незатейливо поимели. Меньше десятка девок и один полуинвалид. И вся деревня об этом сегодня будет знать…
Походил по комнате, вновь остановился около Витьки, продекламировал с чувством:
Хронов не успел отстраниться, как Артист ловко влепил ему кулаком в лоб. Витька упал и взвизгнул, сжимаясь в комок, но тот больше не предпринимал никаких агрессивных действий; напротив, вполне миролюбиво произнёс:
— «Воин», чёрт побери… С кем приходится работать! Вставай, хамское отродье. Поднимайся, нерадивый слуга Сатаны… хы, шучу.
И продолжил:
— Ну что. Сейчас девчонка от них, с пригорка, прибегала. С запиской. Предлагают встретиться, передать «пленных» и обсудить раздел сфер влияния. Договориться об условиях мирного сосуществования. Во избежание в дальнейшем неприятных эксцессов — это уже прямая угроза, улавливаете?
В углу скрипнул стул под Мунделем. Слушал внимательно.
— Встретимся. Обсудим. Поделим. Согласимся. На пока. Потом всё взад отыграем.
— Ружьё пусть вернут! — торопливо проговорил с пола Витька.
— Это вряд ли. На совсем дурака Вовчик не тянет… но попробуем! Так сказать, вернуться к нулевому варианту. Ну что. Заведующим переговорным процессом назначаю тебя, Серёжа. Но принимать конкретно решение буду, конечно, я…
Тем же вечером «пакт о ненападении» на время уборочных работ был «подписан».
Конечно, формально ничего не подписывали; просто обговорили условия. Мундель, как бывалый политтехнолог, пытался затянуть переговоры в трясину беспочвенных терминологических тонкостей, но пришлось отступиться — Вовчик был не склонен препираться и был готов свернуть «переговоры»: «Война так война! Мы готовы».
Поодаль стоящие за спиной у сидящих на земле троих «пленных» девки с какими-то короткими блестящими трубками в руках, с трофейным ружьём, и лица у них были злые и отчаянные. Это были уже не те запуганные столичные танцорки, что появились в начале лета в Озерье, зарёванные и ищущие защиты. Теперь они, кажется, рассчитывали сами защищать себя.
