То ему хотелось её обнять-скомкать, бросить на кровать, и проделать с ней всё то, что с удовольствием и с огоньком позволяли ему проделывать с собой и Наташа, и Вера, и, даже, один раз Лика; то ему хотелось просто обнять её, несильно-нежно, и просто прижаться щекой — своей уже, надо признаться порядочно заросшей щетиной щекой к её гладкой загорелой щеке, целовать её маленькое ушко, висок, шею, вдыхать запах волос… гладить её по спине, целовать в закрытые глаза, в пухлые полудетские губы, шептать «Ну что ты, что-ты, малыш, я же это, я!.. Я же с тобой! Я — не обижу, не бойся!..» И шрам этот на лице целовать, эту богрово-розовую зажившую полосу на лице с отметинами швов, несильно, чтоб не думала, дурёха, что из-за этого дурацкого шрама вся жизнь на излом! И совсем даже ничего особо страшного, ну шрам… — Вовчик ещё раз украдкой взглянул на Катю, ей в лицо, — та, как заметив, отвернулась. Ружьё навскидку, приклад под локтём, готова стрелять, отражать нападение… эх, Катя, Катя…
Вовчик-то по простоте душевной, и по малому опыту в сердечных делах никак не мог сообразить, что у него к Кате постепенно, через все эти взбрыки и неурядицы, через обиду на неё, на её кажущуюся дурость и грубое наплевательство по отношению к его чувствам, зародилось уже и окрепло то непонятное чувство, смесь гормонов и генов, смесь желания обладать её телом и, в то же время, защитить от всех бед и колючек мира; желание делить вместе радости и невзгоды, и делать это не на показ, — всё то, что предки и литература ёмко называли «любовь»; и что потом так успешно, многоголосо и ярко-физиологично было опошлено в песнях и фильмах наших дней.
Но Вовчика не волновали сейчас культурно-социологические параллели; он, хотя и был всё время очень книжным мальчиком, сейчас здесь, в деревне, рядом с девчонками, которых нужно было защищать и которые щедро теперь расплачивались с ним своей любовью, рядом с прихожанами и их семьями, которых тоже нельзя было оставить без защиты, рядом с Катей; к которой он испытывал щемящее-нежное чувство тут, в груди, под ложечкой; он уже не вспоминал свои наивные Мувские мечты о спасении красоток от зомби, он весь был тут, в реальной жизни, и он чувствовал, наконец, себя настоящим Мужчиной, ЗАЩИТНИКОМ, ответственным и надёжным как автомат Калашникова; собственно это чувство и делает, наверное, мальчика, парня мужчиной…
Но он не думал об этом, не думал о красивых и высоких материях:
— А всё же грубо я тогда сшил, грубо… пластический хирург из меня никакой; да и откуда бы? — на куриных тушках из магазина практиковался… Зато не загноилось, не воспалилось! — в тех-то условиях это ж немалым достижением было!.. И Катька молодец — ведь всю дорогу потом ни стона, ни оха — а ведь никакой заморозки, и потом ведь как, наверное, больно было!.. Её ж аж мотало, когда шли в Озерье, девчонки её под руки вели… молодец какая. Но бзик этот её — что теперь она страшная, и, что он с ней если — то только от жалости, а она, типа, гордая, жалость неприемлет… вот тараканы у девчонки в голове, кто бы мог подумать!..
Инесса встретила Вовчика с Катериной враждебно, ещё более враждебно, чем в предыдущие приходы. Она теперь была убеждена, что Вовчик нагло таскает уже ей принадлежащие ништяки; и, стоило им войти в ограду кинулась в свару со всем пылом уже нескрываемой дурной склочной натуры:
— Чтоооо?.. Опять пришли?? Не всё ещё потаскали, пригорковские гады?.. Что ты сюда таскаешься; нет, вот что ты сюда таскаешься?? С бабами своими! Мало того что Рому… извёл, так и… все продукты перетаскал! Детей кормить нечем! И всё таскаешься, таскаешься сюда! Нет бы вместе со своим дружком убраться бы отсюда! Насовсем! Нет, хо-о-одишь! И баб своих с собой таскаешь! Скоро, наверное, дом разбирать начнёшь и тоже на пригорок перетаскивать?? Ходишь тут!.. с оружием, как бандит!
Из-за её спины хорьком выглядывал Альбертик. Кристины не было видно.
Катька молчала. Вовчик, проходя мимо, к баньке, где под замком у него лежали остатки припасов, счёл нужным ответить:
— Ты, Инесса, знай меру. Я вам дом оставил, огород, в котором вы сами палец о палец… горох из мешка кто потаскал? Кто спёр мешок крупы и коробку сахара?? Думаешь, если я молчу мне сказать нечего?.. Молчала бы лучше.
— Молча-а-ала! Ты давай перед своими проститутками командуй! А мне не надо тут! Дом не твой, дом мне…
Она не договорила: услышав «про проституток» Катерина, уже прошедшая во двор, тут же резко остановилась, развернулась и вскинула ружьё, уверенно и умело уже (тренировалась!) направляя стволы на Инессу… Та что-то пискнула, мгновенно оборвав тираду, и опрометью скрылась в доме, захлопнув дверь.
— Катя, Катя… — Вовчик положил руку на стволы, опуская ружьё в её руках, — Ну что ты. Дурная баба, склочная, пусть разоряется. Зачем давать поводы… говорить всякое?
— Им уже поводы не нужны, ты что, не видишь?.. — угрюмо сказала Катя, опуская ружьё, — Давай-ка теперь быстрее. Не нравится мне тут…
