— Аааа-ииии!!!! — завизжал кто-то в толпе. Стал вырываться Пётр Иванович от вцепившихся в него родственников, но силы были неравны. Закрыв лицо руками пошла из толпы Мэгги, плечи её вздрагивали. За ней потянулись ещё несколько женщин, уводя с собой детей. Им не препятствовали. Парни, стоявшие с оружием, благодарили судьбу, что не они на месте Сашки, — удрали-то практически все. Обошлось — и слава богу. Ну, судьба такая у Сашки… Витьке виднее…
А оставшиеся с ужасом и… с неприкрытым интересом наблюдали за экзекуцией. Как с ужасом и интересом наблюдали на площадях за казнью жители средневековых городов. В конце концов, их сюда собрала Власть, и в деревне так мало развлечений…
— Лещинский!
По команде Витьки Мишка подошёл, передал ему винтовку, взял нож.
— Ми-иша! Миша! Ты чтооо?? Не нада! — заверещал прикованный.
Лещинский уверенно воткнул ему уже окровавленное лезвие ножа опять же в живот… В толпе кто-то застонал. Загудели, забормотали. Испуганно, но заинтересованно. Нет, не возмущённо. Политтехнолог Мундель был прав — толпа есть толпа. Не их же убивают. И — представителям власти виднее.
— Шевцов!
Юрка повторил процедуру — удар ножом в живот. Сашка, штаны которого под курточкой уже напитывались кровью, верещал непрерывно, как раненый заяц. Он всё понял. Спасения не было. Собственно, спасения не было уже после первого удара ножом в живот: скорая помощь, экстренная хирургия — всё это осталось в прошлой жизни. Но самое страшное было то, что не дадут умереть ведь и дома. Лёжа на постели. Нет. Убьют сейчас, затыкают ножом в живот, истечёт кровью.
Сашка чувствовал невыносимое жжение в животе, и отчаянно не кричал, а именно что верещал.
— Генка!
…
— Макс!
…
Теперь дело пошло как по маслу: подходили, передавали подержать оружие, брали скользкий от крови нож, размахнувшись, тыкали им в живот Сашке… Кто глубоко, кто наполовину, кто чуть-чуть. Передавали нож следующему, брали платок у Витьки, вытирали окровавленные руки. У одного из парней так тряслись руки, что он выронил клинок. Витька заставил поднять, и, как был, в крови и облепленный песком, трижды, всё глубже и глубже, засадить Сашке в окровавленный взрезанный живот.
Дьявол улыбался.
Всё получилось даже лучше, чем он рассчитывал. И этих надо тоже привлечь — юриста/журналиста, чтоб все видели. Да они и сами знают что придётся. Удачно. Теперь все замараны, вернее, связаны кровью. Повязаны, да. Так ведь говорят.
Оршанск ничем особо не удивил Владимира. Он бывал в нём несколько раз, когда вместе с отцом ездили на всякие «даты — дни рождения» к Виталию Леонидовичу и его дочке. Малявка Наташа, конечно, тогда не занимала юного Володю, но ему нравилось бывать у неизменно радушного друга отца, коттеджный участок которого, в отличие от дома отца Володи, не теснился на восемнадцати сотках, а привольно простирался почти на целый гектар, где можно было зимой побегать на коньках по льду пруда или погонять на снегоходе, летом поездить по ландшафтно оформленному парку на квадрацикле или даже погонять по посёлку — на джипе. Виталий Леонидович, очевидно, хотел бы иметь наследника, он тосковал «в бабском обществе», и в меру возможностей баловал сына товарища, предоставляя тому «простые мужские развлечения», как он выражался.
Иногда удавалось прямо там, на участке — хотя отец не одобрял, — пострелять из настоящего оружия: депутат был негласным владельцем охранной фирмы, имевшей на вооружении Сайги и ИЖи. И, хотя Сайга была гладкоствольной, а ИЖ — кастрированным ПМом, мальчишеские ощущения от «настоящего оружия» были весьма сильны.
Только на подъезде уже к Оршанску Владимир понял, насколько самонадеянно было его решение в одиночку «прорываться в Оршанск» — несмотря на царящий повсеместно бардак, с разного рода «контролем» стало только сложнее.
На въезде в город несколько раз проверили документы. Как подсказал Виталий Леонидович, Владимир не светил свой паспорт с мувской пропиской и американской визой, а показывал свой старый студенческий билет и некие разноцветные «пропуска» на пластике, которыми снабдил его бывший депутат.
