И так и пошло дальше: что ни вечер то проставляйся им, и не по одной, и деньги давай, когда попросят, вернее, потребуют, и отношение уже совсем не то: никто по плечу дружески уже не хлопал, и «братаном» никто не называл, относились как к собаке… да и сейчас так относятся. Почувствовал он себя тогда «трясущейся овцой без аргумента»… а как он сам в своё время-то говорил? «Овца, как ни странно, на то и овца чтоб её кушали. Это нормально и очень вкусно». Вот его и кушают.
Он с Диего, со старожилом, советовался как-то, с Рамоной, те что… — посоветовали валить отсюда, да хотя бы в тот же Мувск обратно, или в деревню какую, в коммуну, там не достанут, деревни, коммуны, вообще стали «вне юрисдикции», там свои законы; а тут Кокарь от тебя, мол, не отстанет, ты «его законная добыча, потому что слабак!»
Сказал это Диего, эдак, свысока, через губу, встопорщив свои кабальерские усики, а Рамона вообще ни слова не произнесла и сидела отвернувшись, только при этих словах взглянула ему в лицо презрительно — он хотел вспылить, уже набрал воздуха в грудь для гневной и оскорбительной тирады, хотел сказать что «не на того напали» и «кто ещё тут слабак», — а потом вспомнил, что все основания у Диего были считать, что как раз так дела и обстоят: была, была как-то в кабаке в этом свалка, дрались две перепившие компании, и Диего по долгу службы вписался, и ещё трое из зала на его стороне, просто типа нормальные спокойные мужики — а он, конечно же, не вписался, нафиг надо в чужие разборы вникать, потом крайним будешь; я ни с кем не блокируюсь, я сам по себе, идите нахер… сидел в стороне, смотрел; по идее, по концепции вообще бы надо было уйти, да дрались прямо у двери.
Трое на Диего насели, опасно, тот дрался как лев, даже Рамона вписалась, отоварила кого-то бутылкой по черепу; и вообще всё было, ну, почти как в кино, в вестерне с кабацкой, вернее салунной дракой, только всё было взаправду, и он, Серго, хотя и дубинка была при нём, мог бы, наверное, быстро переломить ситуацию, но это же… да нафиг надо! Не, Диего нормальный пацан, конечно, но вписываться… за кого бы то ни было… данафигнадо! Вот и он теперь… аналогично. Хотя с Кокарем у него как бы вооружённый нейтралитет, те его уважают, больше за характер, не связываются, и мог бы словечко замолвить… только теперь и ему «нафигнадо». Он так это тогда и понял. Отсиделся, называется, в сторонке… Вспомнил тогда своё и «В мои планы не входит быть удобрением», и «Мне всё равно, я только о себе думаю». Вот и Диего не стал за него вписываться, зачем ему…
Думал переехать в другой район, не ходить больше в «Рассвет»; потом догадался — не выход. И денег уже было не так густо, чтобы мотаться по городу, и найдут и в другом районе, да и, как он понял, в другом районе найдётся обязательно и своя гоп-компания, живущая за счёт таких вот заезжих мувских, неместных лохов; а то, что он сам лох он уже и не сомневался, это же надо было косяк такой упороть — свалить из Мувска в совершенно чужой для него Оршанск, стать тут «дичью»… А что делать-то оставалось! — в Мувске-то, судя по ТВ, вообще край; не в леса же, в шалаш, простату себе отмораживать, спя на земле, как Лавер; или в деревню вонючую, как Вовчик с другом… хотя сейчас и это казалось уже не такой и глупой затеей. Поджениться к какой-нибудь деревенской бабёнке, к селянке какой, доярке — а что, парень он молодой, здоровый, видный… только, небось, дофига таких желающих «поджениться-подселиться» уже, тем более сейчас, когда уборочная проходит, знай, набивай погреба, да зима на подходе.
Выручила тогда только беда: банк, в котором арендовал ячейку, в которой, хваля себя за предусмотрительность, хранил свои основные деньги, внезапно при очередном посещении встретил запертой дверью и пространной портянкой сообщения на двери, из которой он понял, что вплоть до особого распоряжения Районной Администрации, а вернее, «до полной победы над мувским империалистическим правительством и установлением подлинно народной власти» все вклады, ровно как и доступ к банковским ячейкам, объявляются «на карантине». И подпись: «Районный штаб Верного Вектора». И адрес — типа приходи, жалуйся.
Что это такое «на карантине» он умом понял, но сердцем так принять и не смог: что его сбережениями, накопленными за годы не такой уж лёгкой и приятной спекулянтской деятельности в Мувске, теперь распоряжаются какие-то отморозки; он не сомневался, что сейфовые ячейки сейчас все повскрывают; хорошо ещё, что все документы на квартиру, на гараж он накануне, как по наитию, из ячейки-то забрал…
Когда кокаревская компания уяснила, что он не придуряется, а, в самом деле, теперь, по сути, нищий, они потеряли к нему интерес… Правда, пока они это уяснили, пришлось пройти через пару неприятных сцен… пришлось засунуть гордость в подобающее ей у нищего место и не отвечать на наезды и, скажем честно, пощёчины. Но денег-то реально не было, и Кокарь со своей гоп-компанией поняли, что он вовсе не жилит и не придуряется. И отстали. До времени, разумеется.
