Стало совсем плохо в бытовом плане: квартирная хозяйка, Нюра, стала наезжать за неоплаченный период, и затыкалась только в дни, когда он, собрав все свои силы и, поборов отвращение, жёстко трахал её — жирную скотину. Кушать, как он привык, хорошо и разнообразно, стало очень дорого; он не рассчитывал на такую дороговизну, когда уезжал «на отсидеться», и не рассчитывал, что это всё так затянется; пришлось даже заложить за долг свою бэху, последнюю надежду на резкий рывок куда-нибудь… настали совсем плохие времена, но он не подавал виду, он верил в свою звезду — и она не подвела: пересёкся пару дней назад с этими вот троими приезжими. Что они не мувские и не оршанские он понял сразу, да они и не скрывали, что они из другого государства, бывшего когда-то союзным; но это была спаянная хорошо вооружённая группа, и прибыли они сюда, в Оршанск, не просто так, а с конвоем, со своим конвоем: машины сопровождения и два грузовика, тяжело гружённых: вино в бочках — вот это вот, что сейчас и пьём, хороший коньяк, стройматериалы, импортное дорогое оружие, патроны, обмундирование, полицейская снаряга — и всё это они намеревались менять на топливо, с которым в Оршанске было ещё не то что легко, но всё же полегче, чем в других регионах и в Мувске.
Как Серго понял, у себя там, в своей маленькой столице, они уже подмяли власть под себя, и сейчас «осуществляли экспансию», пока — товарную.
Старший у них, Влад, чернявый, похожий на молдаванина мужик с чёрными же и блестящими, как только что из банки маслины, глазами, так и сказал: «мы, мол, сейчас тут осмотримся, поглядим, кто чем дышит, найдём завязки с местной властью — и «построим товарный мост», к взаимному удовольствию и выгоде. Вот «искать завязки» Серго тут и подрядился, поставка вина в «Оршанский рассвет» было его первой тут успешной коммерческой посреднической операцией; получив комиссионные он смог рассчитаться с Нюркой и, хотя б, неделю не заставлять себя втыкать свой хер в её рыхлое тело. Да и отожраться б не мешало. Последние недели один только вид пельменей вызывал у него голодные спазмы.
Шёл домой, пешком, благо было не особо далеко, а комендантский час с Оршанске был чисто номинальным — не наказывали, просто не рекомендовали шляться в сумерках. Шёл, вдыхал полной грудью свежий вечерний воздух, думал о делах.
Еле удалось отвязаться от Гренадёра. Какой-то он дёрганый стал, суетливый; не как раньше в лесу, был важно-вальяжный. Говорит много, и всё больше не по делу. Владимир думал, что он будет что-нибудь выспрашивать, но тот всё больше про себя, любимого, про то какой он удачливый да как жить надо — ага-ага, по нему и видно что «понял жизнь» — собачка на побегушках.
Оно и на самом деле так выглядело: пока трое пришлых что-то там у себя за столиком решали, а Гренадёр распинался тут перед Владимиром, из стайки полууголовников отделился один субъект, невысокого роста, щуплый, с нагловатым взглядом; пошёл к дверям, и, что характерно, глянул на Серго, пощёлкал пальцами в воздухе типа привлекая его внимание и тот, и в самом деле, замолк со своими излияниями, встал, ссутулился и двинулся за ним на выход, хотя до этого, казалось, был всецело увлечён изложением Владимиру своей «теории» про «отсидеться и невмешиваться». Но, видимо, следил краем глаза за той гоп-компанией; что он опасается их Владимир сразу понял; да и, когда Гренадёр, внезапно замолкнув, двинулся на выход за парнем в кожаной куртке, он вдруг обронил совсем уж непонятную, невнятную фразу:
— Если меня, допустим, убьют, я особо сильно переживать не буду…
Чёрт его знает, вроде, как и не пил он, и пьяный не был, и вроде как не дурак; только своеобразный сильно. Надо от него держаться подальше, — думал Владимир, — Очень он ненадёжный, так и прёт от него тщательно скрываемой трусостью, — а последние инциденты в деревне научили Владимира доверять интуиции. Вот не нравился же Витька с самого начала, — надо было его если не грохнуть, то уж под любым предлогом не брать с собой в деревню! Так и с этим, с Гренадёром — ну есть в нём что-то гнилое, в нутре, — такой от трусости сдаст кого угодно, хоть друга, хоть маму родную — сам же декларирует: «Я сам по себе». Гнилушка трухлявая. А вот с Диего и с Рамоной нужно будет познакомиться другой раз поближе, они тут почти что местные, все «заположняки» знать должны, могут быть полезны; да и отзывались об этой парочке, что знавший их Гренадёр, что хулиганистый Витёк, вполне уважительно, что в принципе можно было рассматривать как перекрёстную проверку опросом в первом приближении… и взгляд у Диего такой нормальный, уверенный, не как бегающие глазки Витька или трусоватый вид Гренадёра.
