Вот для кого всё происходящее в последние два года было только на пользу: «поднялся» на волне «недовольства мувским центром»; благодаря своей полностью отмороженной позиции («перерезать всех мувских, война до победного конца, веками нас грабили!») и некоторому навыку в ораторском искусстве, вернее — в демагогии «на толпу», обзавёлся электоратом, пролез в Думу; там быстро оброс знакомствами; влез в какие-то сомнительные коммерческие сделки, от которых за версту несло рейдерством; и даже небеспочвенные обвинения его в «голубизне» от политических противников ему не вредили! Электорат рассуждал просто: пусть он там в любые отверстия совокупляется, лишь бы отражал чаяния. А «чаяния» он отражал, почему нет? Болтать, потрясать кулаками с трибуны и проклинать политических оппонентов — это же не в окопах под мувскими Градами лежать! А когда ситуация повернулась так, что «стало можно» обрасти ещё и вооружённой «дружиной» — тоже не упустил случая.
Правда вот «дружину» его повыбили бОльшей частью в прошлом бестолковом штурме, из-за чего он тут в том числе и припёрся поквитаться… Прошествовал с небольшой свитой холуёв прямо через центральный, уже настежь открытый, вход — и сразу на второй этаж, к пленнику.
— Ах ты ж падла! Падла-сука, мразь, сволочь недобитая!! — выкаркивая ругательства, он какое-то время сходу пинал связанного окровавленного пленника, путаясь в длинных полах пальто. Потом это ему наскучило, а вернее — утомился. Отдав одному из холуёв — ага, Паралетов, — узнал Влад, — свой головной убор, и, поправляя волосы затянутой в чёрную перчатку рукой, распорядился поднять пленника «и как-то привести его в вертикальное положение и в чувство — я перед его смертью хочу ему в открытые его глаза плюнуть!» Свита кинулась поднимать, особо старался один толстый; Паралетов же отступил к стене, с почтением держа обоими руками лижковскую шапку-пирожок как царскую корону…
— Давайте-ка расчёт!.. — начал было Влад; но «красавец в чёрном» только отмахнулся — ему только что пришла в голову замечательная идея:
— Да подожди ты!.. Отдам! Там ещё расписаться надо, и оговорить дальнейшее — видишь, я занят?? Идите вон пока — помогите ребятам; что там за хер с горы до сих пор стреляет сверху??
Влад угрюмо отступил — Лижко был в запале; ладно, какое-то время можно переждать… Что тот рассчитается — он не сомневался; приготовленные документы он видел своими глазами; да и задел на будущее был. Ладно, пусть поглумится, десять минут — полчаса можно и подождать. Видал он уже таких: трусливый в душе; крутой и злобный, когда ему казалось, что он полностью контролирует ситуацию. Калька с «негритянского босса» из какого-нибудь американского дешёвого боевичка; наверняка и цепуру золотую на шее носит… Ладно, переждём; сейчас давить себе дороже; распалённый, играющий перед своей кодлой в «крутого босса» Лижко ведь может и сделать что-нибудь такое, что и им во вред, и самому потом жалеть придётся. Главное — дело сделано. Конечно же, ни на какую «помощь ребятам» он не пошёл, остался здесь — ещё чего не хватало, под это мы не подписывались… На мансарде по-прежнему редко постукивали выстрелы.
Поднятый двумя холуями владелец коттеджа разлепил, наконец, веки и мутно уставился на оппонента. Замычал сквозь кляп.
Лижко хищно и радостно кивнул — и повязку со рта ему сняли, тряпку изо рта вытащили. Он обвис на руках его держащих охранников — то ли действительно был так серьёзно ранен и оглушён, то ли так подействовала «смена ролей»: ррраз — и вот ты уже ничего не контролируешь, и перед тобой ликующая рожа твоего заклятого врага! Или придурялся — это Влад тоже не исключал.
Не успел Лижко, выхаркивая ругательства, вновь пару раз врезать ему по и так разбитому лицу, как у самого толстого из приближённых засигналила рация. Выслушав, он почтительно обратился к патрону:
— Шеф… Там, в подвале ребята убежище вскрыли. Там эта… бабы и ребятишки. Сами открыли… Как?..
— Всех! — махнул рукой в чёрной перчатке Лижко, так что с руки полетели красные капли, — Всех!..
— Там эта… баба одна кричит, что она — знаменитая певица. Что она…
— Все-е-хх!! — перебив, чуть не завизжал человек в чёрном пальто; хватая одной рукой свою жертву за лицо:
— … помнишь?.. помнишь??? Ты тогда что говорил — «маргинал», мол, «без стыда и совести», «таким нельзя в политику»?? Гад! Гад!! Запрятался тут, в норе своей; думал, не достанут тебя?? Моего… моего Степана убил!!
Человек с рацией уже что-то нашептал в неё; и снизу, глухо, послышались автоматные очереди.
Связанный бывший депутат изменился в лице; теперь это была не полуобморочная маска только что очнувшегося, а лицо, полное ненависти.
Лижко захохотал:
— Вот так, вот так!! Ты смотри — ожил! Ты погоди — мы ещё туда вниз сходим, все вместе, да, и ты с нами; потопчемся на… на твоих домашних! Хочешь??
Депутат рванулся — но держали его крепко. Застонал.
— Да-да-да-да!.. «В морду» мне хочешь дать. Я правильно понял?? Развяжите его! — скомандовал он своим людям, и тут же, обернувшись, с некоторым беспокойством обратился к Владу:
— …обыскали его? Тщательно?..
