Вовчик пощёлкал пальцами, подбирая выражения. Очень хотелось понятно и необидно объяснить священнику, который, конечно же и без сомнения, движимый самыми лучшими побуждениями… Объяснить, что для себя он давно вывел: что вера, религия — это элемент самоуспокоения и аутогенной тренировки, которой Вовчик также был не чужд. Что спокойствие после молитвы не Господь посылает, а психика так срабатывает — удаётся психику уговорить, убедить, что не один ты, не одинокая букашка в этом холодном мире; что есть кто-то или что-то, большое, доброе и мудрое; заботящееся о тебе, и не даст тебя в обиду, прикроет крылом своим… или как там Отец Андрей в проповедях формулирует: «десницей своей». Страшно букашке-человечку, одинок он на свете; хочется ощущать себя под могучей защитой; тем более что взамен-то не так много и надо: креститься, молиться, соблюдать эти… заповеди.
Впрочем, насчёт соблюдения заповедей, девчонки как-то удачно совмещают «не прелюбодействуй» с частыми посещениями по ночам его, Вовчика. Даже единогласно отстояли как-то на собрании его право на единоличную отдельную комнатку с печкой — «для уединения и хотя бы минимального командирского комфорта» — за что им, конечно, большое мерси… Как совмещают? — да, наверное, исповедуются регулярно. Вот, Отцу Андрею. Ну а он, надо отдать ему должное, очевидно входит в положение, и грехи эти им отпускает…
— … я ж понимаю всю нужность и полезность вашего дела. Что очень многое тут, в общине, на вере и религии строится. Отдаю должное: очень это полезно, очень! Сплачивает; сглаживает углы характеров, взаимоотношений — потому что не просто «вместе выживающие» тут, а «братья и сёстры». Опять же — единоначалие, без которого в выживании совсем никак: один над всеми командир — Господь Бог, и вы — транслятор его. Ну извините, извините, неправильно выразился — не транслятор, а… посредник. Так точнее. И проповеди, как сеансы коллективного внушения, и индивидуальные молитвы как самовнушение — всё это очень полезно!..
— Ну так!.. — Отец Андрей опять оживился, — Раз отдаёшь отчёт в полезности, то и?..
— Не, не надо мне, Андрей Викторович! Вы извините за цинизм, но вижу я просто всё это… технологию эту. И если впишусь в неё — то буду знать, что веры-то во мне нет, а одно только сознание целесообразности. А я так не хочу, и не могу. Обман это будет… Всё равно как если бы хирург рассказывал, что не сердце по кровеносной системе кровь прокачивает, а некая божественная сила.
— Ээээх!.. — Отец Андрей укоризненно вздохнул, — Вот ведь. Валишь ты всё в кучу. Сердце, кровь, божественное. А противопоставлять не надо — сердце кровь качает, сердце. А в сердце — Бог!
Вовчик тоже вздохнул. Вот ведь… Ну не мог и не хотел он так-то вот, чисто сознательно, без истинной веры, креститься; считал это каким-то обманом, что ли. Знал, что множество людей не заморачивались такими нюансами: крестились, били поклоны, носили крестики и целовали иконы; тут же с совершенно детской непосредственностью грешили, и опять молились, просто бездумно произнося заученные речевые обороты; клеили бумажные иконки на торпеды автомашин… Он так не мог. Он, как ни странно, до сих пор не крестился потому, что, будучи убеждённым атеистом, тем не менее очень серьёзно относился к вопросу веры. Не хотел, как бы это сказать, профанации. Типа этой самой бумажной иконки на торпеде автомобиля. Не раз уже это Отцу Андрею объяснял — вроде как понимал, а вот поди ж ты — постоянно новые заходы делает.
Вот и сейчас. Отец Андрей опять вздохнул, колыхнув немалым чревом под суконной курткой; поскрёб пятернёй в бороде, и зашёл с другого края:
— Оно бы надо, Володимир. Порядок штоб был. Благочестие. Для общины надо. Опять же… Ты видел — Верочка с перевязанной рукой ходит?
— Ну да. Обожглась, говорит. Ошпарилась. Кипятком. Когда с Катькой, с Катериной, то есть, на кухне дежурили.
Опять Отец Андрей вздохнул. Вот что делать, что делать, Господи вразуми! Ведь не скажешь же ему, остолопу эдакому, что Катерина на исповеди призналась, что, якобы случайно, плеснула подруге на руку кипятком, чтоб та не ходила по ночам к Вовчику-та! Нельзя сказать — нарушение тайны исповеди. И что любит она его, Вовчика; но любови своей волю не даёт. А он во блуде… Эх!..
— Да, ошпарилась… Вот. Я к чему, Володимир: вот ежели бы ты крестился… ежели б ты принял Христа в своё сердце, то и… несчастных случаев таких-то вот не было б!
— Да ладно! — ничего не подозревавший Вовчик отмахнулся, — Это-то тут при чём? Не влияет.
— Влияет, не влияет… Это только Бог знает. Да я — немножко. Тебе говорю — надо бы тебе…
— Ну перестаньте, ну что вы опять, Андрей Викторович! — уже взмолился Вовчик, — Сказал же я!.. Мне эти ваши молитвенные психологические реабилитации не надо — я так справляюсь.
— Придёшь, придёшь ты к Богу, знаю я! — выставив указующий перст, погрозил им священник, — Уверуешь! Не было тебе просто знака! Будет.
— Ну, будет так будет; я ж не возражаю; что сейчас-то говорить! — отмахнулся Вовчик, — Давайте лучше про хозяйство!
