— Пошли, Хокинс. Сходим к Витьке сами. Проветримся заодно малость, заигрались мы чуток кажись…
А у Витьки было чо-то хорошее настроение.
Витька развалился на диване, закинув ноги в носках на стул, и разглагольствовал перед сидевшей перед ним «дежурной сменой»: двумя парнями из своей дружины. Сам-то он в «казарме», куда согнал всех своих «солдат» и обязал там жить, и ночевать, конечно же, появлялся только чтобы раздать указания и оплеухи, назначить дежурных; ну и иногда чтобы попьянствовать с «личным составом»; предпочитая жить по-прежнему у бабки.
Впрочем, в отряде он установил жёсткую дисциплину, наказывая за любой косяк; и сам ночевал у бабки не всегда — а кочевал по Озерью: то у Кристинки в бывшем доме Вовчика, куда подселили сейчас ещё две семьи. Подселили, конечно же, не просто так, а с обязательством обеспечивать топливом, стирать-гладить и готовить жрать. Или ночевал у кого из «солдат» на дому — как он выражался, «с инспекционными целями».
Хронова боялись. Особенно после той памятной «децимации».
А сам он тайно боялся Вовчика; и, в чём он не признавался даже себе, Адельки — чьего пацана, Илью, он так жестоко прикончил с разрешения и благословления старосты. Доходили до него слухи, что бесноватая сучка с пригорка поклялась однажды убить его — и не просто убить, а замочить «с выдумкой и фантазией», как ему сформулировали сплетницы. Он-то, конечно, гордо им заявил, что «таких сук он топил по десять за раз в говне, вместе с их угрозами!»; но для себя выводы сделал… Адельку он боялся даже больше Вовчика, да. У неё, как бы, оснований для ненависти больше и было, ага.
Как-то однажды ему приснился кошмарный сон: что та топит, топит его в какой-то вонючей жиже, а он ничего сделать не может, и лишь пучит глаза и разевает в безмолвном крике рот, захлёбываясь; а вонючая жижа лезет в рот, противно щекотя нёбо…
Проснулся весь в поту, с бешено колотящимся сердцем; в кромешной темноте не мог долго понять, где он и зачем, и куда девалась только что топившая его жестокая сука… и почему пахнет дерьмом; и почему дышать трудно…
Потом уже зажёг фонарик — и всё разъяснилось: «душил» его здоровенный хозяйский кот, какого-то хера решивший спать у него на груди и шее; и чья густая шерсть лезла в рот и нос, затрудняя дыхание; а дерьмом несло от стоявшего в комнате не закрытого ночного горшка, вернее ведра, куда ночью, чтобы не тащиться на улицу, справляли нужду.
Со зла изловил и шваркнул утром кота об стену; а хозяевам, у которых в тот раз ночевал, за западло с горшком объявил наряд — два дня поставлять дрова в казарму… И послушались! — а куда они, нахер, денутся!
— Нормуль, пацаны! — разглагольствовал Витька, вертя по обыкновению в руках свой маузер, предмет зависти всей дружины и символ своей власти, — Всё у нас пучком! Вот так вот и надо дела делать! Хавка есть, тепло есть, формяга!..
Он поднял со стула ногу и полюбовался добротным камуфляжем, предоставленным Аркашей Тузом, — кстати, бесследно сгинувшим из деревни после того памятного гешефта. Камки были не все новые, конечно; а кое на каких виднелись вроде как и застиранные следы крови, или там дырочки, на что пацаны между собой бухтели, что «нам, бля, с трупаков камки дают…» Но себе он, конечно, выбрал новьё…
— Вот. В деревне нас уважают. «На пригорке», бля, боятся!..
Под почтительно слушавшим его одним из бойцов скрипнул стул.
— Я те грю — бояцца! — строго заверил Витька, воспринявший скрип чуть ли не как возражение, — Ссат нас мрачно! Они ж понимают, что нам их раздавить — как муху!..
Опять скрипнул стул; второй пацан почтительно откашлялся. Оба они участвовали в том «походе на пригорок», и потом таскали своих (и Гришкиных) раненых бойцов; так что насчёт кто кого боится, у них были свои соображения — но тщательно скрываемые!
— В натуре говорю! — ссат нас мрачно! Это только этот, комиссар из города, Хотон, из каких-то своих соображений не дал их додавить; негуманно типа, общественный резонанс… а то б!.. Я Гришке говорю — чё ты, в натуре?? Хули вы тут менжуетесь как целки, давай я со своими — усилишь меня своим десятком — и я те через полчаса этого Вовчика голову прикачу как футбол, вместе с башкой того попа! Нееет, грит… сам. А потом Хотон этот влез… Знаете, как Гришка меня уважает!.. — вдруг ни с того ни с сего заключил он.
Пацаны почтительно покивали. С Хароном вообще было лучше во всём соглашаться — а то мог выйти из себя и засадить из своего маузера. Один раз так-то было уже — мочканул навскидку в Леща — чуть ухо не задело! Так потом сам же смеялся: «Я, говорит, Лещь, с этой машинки на сто метров в банку пива не промахнусь; чо ты, думаешь, я в тебя с пяти метров промахнулся?? На испуг я тебя, на испуг!..»
Точно ли «на испуг» или спсиху, никто выяснять не стал, конечно; как и способность Харона попадать с маузера на сто метров в банку пива, — но что он псих, и стрельнуть может, — это все знали…
— Чо молчите?? — Витьке хотелось общения.
— Дров заготовили??
