Маленькая Вероника постоянно была при жене БорисАндреича, играла с его дочкой, и крайне редко появлялась при нём. А вот тут вдруг просунулась. В ручке она держала обсосанный леденцовый петушок на палочке — не то после мены «с пригорком», не то самодельный: в деревне, у кого был сахар, тоже наловчились делать немудрящие сладости. У старосты сахар был…
— Зоя, где Мундель??
— Боря, Сергей Петрович как ушёл с утра, так и не появлялся… По домам, как всегда. — Кротко ответила та.
— Ага. Как придёт, увидишь — сразу чтоб ко мне. И ещё — тут вот Джимми говорит, ко мне чуть не делегация приходила, насчёт проблем с продовольствием… было??
— Боря, так приходили же… Третьего дня. Эти…
— Не перечисляй, не нужны они мне. Почему… это… не дошли??
— Так ты же и прогнал.
— Я??
— Ну да. Вышел в прихожую — и как гаркнешь: «- По всем бытовым вопросам — к Хронову!!» И опять за компьютер. Помнишь, нет?..
— Нет…
Артист поскрёб отросшую щетину. Или, кажется, правда приходили?.. Вроде было что-то — но очень не ко времени.
— А что вообще со жратвой у нас?
— Сейчас борщ будет готов; мясо, правда…
— Да не у нас, а в деревне! Что говорят?
— Так я, Боря, не общаюсь ни с кем, ты же знаешь… С соседкой если только — она говорила, что плохо… что не дают ничего. И ещё что как бы пенсию ей бы надо за убитого-то сына её…
— Две! Пенсии. Нет, три. Или пять. «На трупах тех пусть вырастет шиповник!..» В Оршанск пусть обращается. Давай, иди к борщу…
Жена его тут же исчезла за дверью, а маленькая девочка, крутившаяся возле неё и с любопытством рассматривавшая «дядю» на миг замешкалась, — БорисАндреич вдруг ловко, потянувшись, словил её за плечо, — она замерла. Он аккуратно вынул у неё из руки остатки леденца на палочке, под изумлённым взглядом девочки критически его осмотрел; затем вытер леденец о её же шарфик и сунул его себе в рот… Девочку же подтолкнул к двери:
— Иди, иди…
Хокинс смотрел изумлённо. Он знал что БорисАндреич страшный сладкоежка; и что, как бы сказать помягче, не сентиментален в семье; но чтоб так… Девочка проводила свой леденец потрясённым взглядом; потом на её глаза навернулись слёзы…
Староста прошёлся по узкому проходу между тахтой и диваном, аккуратно перешагивая через тянущиеся компьютерные шнуры и провода; задумчиво погонял леденец с одной щеки на другую, потом вынул его за палочку, и, держа на отлёте, скомандовал:
— Ты это… Хокинс. Вот что. Ты топай к Хронову, скажи, чтобы сюда шёл. Мигом. Чтоб не шёл — летел!
Альбертик-Джимми поднялся. В общем-то он привык уже, что он, кроме как гейм-партнёр, ещё и на побегушках, и его это устраивало; но сейчас он как-то засомневался:
— Борис Андреевич, чо, прямо вот так вот: «чтоб Харон шёл»? Сюдой? И чтоб не шёл — летел?..
— Ну да. Что непонятного??
— А… а он пойдёт?
БорисАндреич несколько секунд непонимающе-зло смотрел на подростка, потом сообразил: а ведь для этого сопляка Хронов тут действительно «важная фигура» — командует отрядом, вооружёнными пацанами; ходит «в рейды» и приходит из них «не пустым» — а кто есть он, староста? Поставленная прежней властью административная единица? Распределитель работ и собиратель податей? Любая должность держится на авторитете власти; а авторитет власти — на её силе, на способности принудить подчиняться. Власть должна предоставлять плебсу видимые символы себя — повесить там кого, или четвертовать прилюдно… А если сейчас центральная власть кончилась — то и плевать хотели тут на её прежних ставленников; тем более… тем более, что ведь он сам и посылал всех «решать вопросы с Хроновым»! А у Хронова — стволы и «дружина»; так кто сейчас в деревне авторитетней?? Правда, Витька нутром чует, что БорисАндреич — не просто «административная единица», очень хорошо это чует; и до сих пор хвост не поднимал… чёрт побери, так, может быть, «до сих пор»?? Он, Артист, устранился от местных дел; нырнул в этот ВарКрафт как в наркотик — так может уже и… власть уплыла?? И Мунделя нет… Какие-то дела с амбаром, с погребом, с невыдачей пайка жителям… чёрт-те что делается, а он тут…
— Вааааа!!! — совершенно не в тему заревела малышка, до которой вдруг окончательно дошло, что «дядя» вот так вот просто забрал; вернее, у неё отобрал её лакомство, её петушка, которого они с подружкой, с дочкой Зои Михайловны, облизывали по очереди уже второй день… — Тё-ётя Зо-оя!! Дядя у меня петушка забра-ал!!
Артист непонимающе уставился на неё. Ещё миг — и он отвёл ногу, чтобы пнуть маленькую; но перед этим дверь в соседнюю комнату-кухню распахнулась, и жена метнулась, подхватывая девочку на руки:
— Боря!! Не надо! Она… она маленькая, она больше не будет!! — и, испаряясь за дверью вместе с ней, уже бормоча захлёбывающейся слезами девочке: — Никочка, Никочка! Сколько раз я говорила тебе — не ходи в ту комнату, когда там дяди! Не плачь, я тебе потом ещё петушка дам… когда-нибудь…
Артист проводил её взглядом; сунул остатки леденца в рот, похрустел им; выплюнул палочку; и, ещё помолчав, вдруг шагнул к старенькому комоду, выдвинул ящик, и, порывшись, достал оттуда большую тяжёлую пистолетную кобуру на ремне:
