Он говорил что-то еще, но я уже с трудом понимал тот ворох непонятных слов, который выливался на меня.
Жить я, правда, люблю. Даже когда это затруднительно. Пока кто-то дышит, он может наблюдать, думать, решать, менять окружающее, делать его хуже или лучше — кому как по вкусу. Да, мир — дерьмо, но дерьмо с вкраплениями золота. Ну и крови.
Мои подданные, похоже, тоже любили жизнь. Особенно чужую. Не вижу иного объяснения их восторгам при виде кишок, болтающихся перекладинах, и радостного шума, с которым они разбирали свежие истории о том, как очередного несчастного размазало по площади. Казнь — это почти праздник. Почти, потому что праздник предполагает редкость, а вот насильственная смерть в окружающих землях — дело обыденное.
Но казнь — это, в какой-то мере слабость. Убить — значит, не нашлось иного способа извлечь пользу. Гораздо интереснее, когда урок оказывается долгим, мучительным и поучительным для всех.
Я видел, как тех, кто провинился, оставляли в назидание очень долго живыми. Без языка, без глаз, без конечностей. Летом их обливали дерьмом, и мухи, скопившиеся в тёмные, дрожащие облака, облепляли их, выклёвывая мягкие ткани, добираясь до костей. Кожа сначала вздувалась, потом лопалась, от неё оставались лишь трепещущие клочья. Живое существо превращалось в шевелящийся мешок гноя и слизи, пока, наконец, через какое-то время не оставался чисто вычищенный скелет.
Скелеты казненных не закапывали. Их выставляли в назидание, чтобы каждый знал: так бывает, если не соблюдать установленные законы. Сам его вид будет напоминать окружающим — никогда не делайте ничего подобного тому, что совершил я!
А я смотрел на них и представлял, как внутри пустого черепа копошатся жуки, как в глазницах ползают личинки, как из раскрытого рта выбирается наружу белая жирная сороконожка.
Нет, уж лучше быстрая смерть.
От всех племён, кланов, родов, стай что вошли в наше образование, нам досталось огромное нематериальное наследство в виде всевозможных пыток и истязаний всех возможных живых организмов. Крысы с их поклонением Рогатой были одним из самых мрачных и жестоких объединений этого мира, насколько я пока мог судить. Хотя должен признать, что мой опыт еще весьма ограничен.
Потому что общий мир крыс — это настоящая бездна, где царят голод, страх и вечная борьба за выживание. Крысы, я так подозреваю, изначально рождались и жили в среде всевозможных кровавых и мучительных наказаний, которые с каждым разом становились им всё привычней.
В любом самом мелком клане — за малейшее нарушение иерархии, за проявленную слабость или за кражу куска еды ожидает кара. Казни в этом мире для них — не редкость, а обыденность. И всегда их проводят публично, чтобы посеять страх в сердцах остальных.
Впрочем, в Империи, насколько мог судить, дела были не во многом лучше. Считалось, что чем ужаснее наказание, тем эффективнее оно удерживает от преступлений, запугивая потенциальных нарушителей и демонстрируя силу государства.
Среди арсенала всевозможных казней, были у местного общества и «любимые», самые распространенные:
Погружение в кипящую смолу, разрывание на части дикими крысами, сжигание на костре, повешение за шею или на крюке (под рёбра), отрезание хвоста, лап, ушей, выкалывание глаз.
Почему так жестоко? Исторически сложилось, как говорят начитанные люди. Выживание сильнейших, культ силы и постоянная борьба за ресурсы, казни служат для устрашения и укрепления власти вождя.
Казнь всегда притягивает народ, как падаль стервятников, и сегодня собрались все — кланкрысы, люди, псоглавцы, немного хобгоблинов затесалась в толпе, стараясь сильно не отсвечивать.
Я прошёл сквозь ревущий людской поток к своему месту. Длинный походный плащ развевался за спиной. Над головой висели старые тяжёлые гномьи фонари, отбрасывающие багровые отсветы на тяжелый трон, который когда-то он принадлежал гномьему королю. Черепа ряда вождей, которые в период объединения не хотели договариваться, служили отличными украшениями спинке.
Всё, как полагается.
Сцена передо мной была вполне традиционной. В центре была яма, на дне которой — массивный котёл, из-под которого поднимался дым. Внутри кипела каменная смола.
Рядом с котлом дрожал приговорённый. Крысолюд, худой, ободранный, с трясущимися лапами, но с горящими глазами.
Толпа вокруг улюлюкала.
— Тихо! — рявкнул Огнетёс. В лапах он держал свиток. Развернул, кашлянул, посмотрел на крысолюда, который вцепился когтями в свои оковы.
— Гршхх! Все вы умрёте! Рогатая Крыса придёт! Я видел! Видел! — взвизгнул крысолюд.
Судья скорчил презрительную мину, проигнорировав истерику.
— Обвиняемый — крысолюд по кличке Жрец Гноя! Обвиняется в распространении культа Рогатой Крысы, призывах к восстанию, подрыве устоев клана Клыков и Протектората. Обвиняемый не раскаялся, отказался отречься от своей веры! Приговор — смерть через кипящую смолу!
Толпа заорала. Кто-то захлопал в лапы.
Он не просто верил — проповедовал, звал других в свою грязную религию.
