Конверт лег на стол нераскрытым. Ром сообразил, что без чая не обойдется и пригласил внутрь. Заодно и шкаф покажет, может, если получится и бусы, и шкатулку с тишиной, которую ему посыльный вернул, и хаулитовую сферу.
Говорить пришлось долго. Показать удалось только шкатулку и бусы. Сферу шкаф так и не открыл, хотя Ром пересмотрел все ящики раза по три. Пока Хаэльвиен Фалмарель, настойчиво присивший звать его дедушка Эльви не взмолился.
– Пожалейте уже мои уши. Так скрипит, сил нет.
И Ром прекратил дергать ящичик.
– Спроси уже, перейдя на фамильярный тон вдруг сказал старый эльф, не просто старый, если разобраться, один из самых долгоживущих среди дивных, если не самый-самый. – Вижу, что хочешь спросить, аж чешется.
– Как же вы, танэ вот так сына оставили. Не искали даже. А ведь…
– Правильный вопрос. Больной очень, но правильный. Я ведь поверил, что их нет. Дом был пуст, словно из него жизнь ушла, только в детской наверху тишины немного осталось. Но я струсил и не пошел. У меня сердца не стало, мастер Ром. А когда сердца нет, откуда храбрость взять? Как людей друг от друга отличать? И жить дальше незачем. Нельзя жить без сердца. Я уйти хотел. Вот такой как сейчас оттуда, из Иде-Ир вернулся. Меня даже не узнали сразу. Там, откуда я пришел в этот мир, подобные мне уходили вслед за своим светом, сначала гасли, потом уходили. А я видишь, погас, но так и остался. Теперь-то понятно почему, но тогда я не знал. Хран, что я при себе носил с каплями крови жены и сына, был мертв. А значит и они тоже. Эта магия не врет. Мой Вейн действительно умер, а возродился уже немного другим. Так и вышло. Если бы он только решился написать мне… Но я его понимаю, мастер Ром. Я кругом виноват. И тут вдруг письмо. Очень мудро было спрятать его от ненужных глаз. Я его потому и получил. Взялся разбираться и оказалось, что ваше письмо не единственное. Мне еще другие приходили. Дважды от Арен-Хола. Одно от старейшины Драгул. Так невежливо вышло. И опять я кругом опоздал.
Потом танэ долго перебирал бусы, слушал и думал.
– Уйду с рассветом, – наконец сказал он. – Хороший дом, правильный. Пусть бусину бережет. Вейн не зря ему пел. Жил здесь, любил. В бусине часть его души.
– А эти бусы? Я все переживал, правильно ли сложил. Вдруг испортил? Я ведь не могу слышать, как он. А вы? Можете?
– Могу. Но его сердце и свет была права. Можно складывать в любом порядке, он сделал самое сложное – собрал их вместе. А она потом принесла самую правильную нить. Пусть пока так побудут. Все равно им недолго вместе осталось. У каждой своя судьба, хоть они и переплетены. Ближе всего вот эти. Далеко сидят, но если вот так свернуть, начинают звучать. Очень хорошо звучат. правильно.
Эльф улыбался завибрировавшим бусинам, жемчужной, янтарной и двум опаловым, потом посмотрел на гранатовую и погрозил пальцем.
– Танэ. А как же портреты ваши в газетах? Вы там вон какой, а на самом деле…
– Все врут, – вздохнул старейшина.
– А сын? Тот что на портретах с вами?
– Моей жены. Но не мой. Я просто согласился, что мой, чтобы они от меня отстали уже. А что похож так… Не так уж нас и много. Где ту разнообразия наберешь. Да. Если снова барышня приставать начнет, продай, так быстрее все в нужные руки попадет.
– Что?
– Дом, – улыбнулся Хаэльвиен и морщинки от глаз разбежались лучами-паутинками. – Оба дома. Мне пора, а то меня наверняка уже хватились и по всему городу с воплями и квадратными глазами ищут. Представляешь эльфа с квадратными глазами? Жуть.
Крайние дома таяли, растворялись в тумане. Там, где раньше были аккуратные заборчики, торчали кривые черные ветки и скрюченные стволы. Мостовая сглаживалась, и в серую муть ныряли уже не камни, а деревянные доски настила, вдоль которого тянулась вереница вешек. Между ними на невидимой нити покачивались бумажные фонари с тлеющими внутри гнилушками огоньков. Зеленоватые, тускло-синие, желтые… Будто болотные манки внутрь посадили. Едва я шагнула в сторону от фонтана, улица растаяла полностью, остался только настил из влажных сырых досок с неровными краями и зеленоватых на стыках.
Под настилом мерзко хлюпало. Гадко и лениво. Доски прогибались, в щели проступала темная вода пополам с тиной и грязью, по бокам от края, потревожившего зыбкий ковер мха, чахлых цветов и травы, расходились волны.
Болото, топь… Багна… Я где-то слышала такое слово.
Плеснула и растеклась по доскам гнилая вода, а я босиком. Должно бы быть холодно… Мерзкое ощущение между пальцев есть, а холода нет. Зато от фонариков – тепло. Я протянула руку…
– Ма… – и вспыхнуло ярче, подавшись навстречу, и соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали не то дразнясь, не то откликаясь на это первое «ма», разнося над топью самое главное во всех мирах слово.
– На тропинке ни души.Поспешите, малыши.За дорожкой огоньковВы найдете новый дом, – пело из тумана, и следом вступала флейта.
Не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое, так прекрасны они были. И голос и флейта.
Настил внезапно пропал, я стояла на твердом, чувствуя траву под ногами.
