Глеб прекрасно понимал, что дело не в личной ссоре, но под влиянием своих мирных житейских представлений, под мощным воздействием Вадима, постепенно укреплялся в неправильной мысли о первоочередной Необходимости именно личного примирения Ленина и Мартова.
Они с Носковым однажды даже додумались до плана кооптации в ЦК Мартова, чтобы не «обижался». В ответ на письма Глеба и Вадима в Женеву было получено недоумевающее письмо Старика:
Дорогой друг! Последние известия от вас очень обрадовали меня планом снять шкуру с Лани — давно, давно пора! Но, с другой стороны, из писем видно, что Лань и Вадим неправильно представляют себе позицию, что между нами нет взаимного понимания. Это очень печально…
По-моему, архиважно бы было послать Лань сюда хоть на пару недель, хоть на одну неделю. Это дало бы очень, очень много… Право, не договорившись до конца, трудно идти в ногу. А толки Лани о «нравственном воздействии на старика» показывают (ей-богу, не обижайтесь!) полное и полнейшее взаимное непонимание. И почему это Лань
В Женеве между тем события продолжали развиваться бурно. У Плеханова, до тех пор активно поддерживающего Ленина, сдали нервы. Зрелище разнузданного заседания «Заграничной лиги», угроза раскола потрясли его.
— Не могу стрелять по своим, — сказал он Ленину тихо, извиняющимся тоном. И затем несколько театрально: — Лучше пуля в лоб, чем раскол… Ведь и царизм иногда идет на уступки. — Он пригласил Ленина к улыбке.
— Все, что вы говорите, Георгий Валентинович, сводится к простой житейской мудрости. Ну что же, — Ленин прямо посмотрел в глаза Плеханову, — маленькие неприятности не должны мешать большому удовольствию. Маленькая оппортунистическая глупость и небольшая анархическая угроза лучше, чем большой партийный раскол.
Плеханов не ответил, быстро ушел, и порвал все договоры, и, изменив Ленину, упал в объятия старой редакции.
«Дорогой друг! Ты не можешь представить себе, какие вещи тут произошли, — это просто черт знает что такое, и я заклинаю тебя сделать все, все возможное и невозможное,
Через четыре дня еще письмо.
«8/ХI.03. Смиту
Дорогой друг! Еще раз настоятельно прошу приехать тебя, именно тебя, и затем еще одного-двух из ЦК. Это безусловно и немедленно необходимо. Плеханов изменил нам… позволил переделать решения партийного съезда. Я вышел из редакции окончательно. «Искра» может остановиться. Кризис полный и страшный…»[16]
В Женеву нужно было ехать срочно, без промедления, но к этому встретилось препятствие вовсе неожиданное: Глеба не отпустило начальство! Вот они, преимущества жизни «без шкуры»! Больших трудов стоило уговорить начальство отпустить Глеба на лечение на каких-то десять дней. Достали фальшивый паспорт, собрали денег, и Глеб покатил за границу, в Швейцарию. Он был там уже 20 ноября, и Женева приветствовала его туманом, дождем и слякотью.
— Безрадостны были и первые встречи. Враги! Давно ли…
Обстановка в Женеве просто потрясла Глеба. Вчерашние друзья и соратники не здоровались друг с другом, образовали две замкнутые группы. Группа меньшевиков внешне выглядела более дружной, сердечно спаянной — при встрече целовались, ходили в обнимку. Но проницательный' наблюдатель заметил бы и нервность этого веселья, и внезапную ярость, искажавшую лица, и перешептывания за спиной… Глеб был внимателен, он вглядывался в обстановку с мучительным интересом, ожидая найти ответ на его сомнения в случайном взгляде, мимолетной фразе, в тех деталях, из которых создается целое.
Первым, кого он встретил из бывших своих соратников, был Дан, или в простонародье Гурвич. После ареста в связи с Белостокской конференцией он был выслан в Восточную Сибирь, но бежал за границу. Дан был прекрасно одет, гладко выбрит, от него веяло сытостью, довольством, самовлюбленностью. Он жил в шикарной квартире, питался в- дорогих ресторанах, не упускал никаких развлечений и с упоением рассказывал об этом.
— Послушайте, — сказал ему Глеб, — при такой вашей расточительности вам никаких партийных денег не хватит!
Дан досадливо поморщился:
