— Что будет, если этот раскол — пока еще — превратится в зияющую бездну? — патетически говорил Глеб, явно находясь еще под влиянием плехановских разговоров.
Ильич, явно пытаясь скрыть усиливающееся раздражение, отвечал ему так:
— Что вы все так боитесь споров, раскола? При хорошей организации, при настоящей партийной дисциплине споры не только не вредны, а архиполезны! Не могу не вспомнить по этому поводу одного разговора моего на съезде с кем-то из делегатов «центра». Какая тяжелая атмосфера царит у нас на съезде! — жаловался он мне. — Эта ожесточенная борьба, эта агитация друг против друга, эта резкая полемика, это нетоварищеское отношение… — Какая прекрасная вещь — наш съезд! — отвечал я ему. — Открытая, свободная борьба. Мнения высказаны. Оттенки обрисовались. Группы наметились. Руки подняты. Решение принято. Этап пройден. Вперед! — вот это я понимаю. Это — жизнь. Это — не то, что бесконечные, нудные интеллигентские словопрения, которые кончаются не потому, что люди решили вопрос, а просто потому, что устали говорить…
…Первое, что Кржижановский — теперь Травинский — сделал в Женеве, — созвал Пленум ЦК и на нем провел решение о кооптации В. И. Ленина в члены ЦК, тем самым подчеркнув его роль в партии.
Теперь Глеб, желая мира, пытался «по-хорошему» наладить дело с «Лигой». Ильич морщился, говорил, что нельзя уступать пролазничеству, бойкоту и скандалу, что этой уступкой дело не кончится, но все-таки на это шел. Теперь уже он должен был одобрить это как член ЦК, шел на это неохотно, но уверенность Глеба в успехе и мире действовала и на него.
— Давайте бросим им кость! — упрашивал Глеб Ленина, Гальперина и Ленгника — членов ЦК. Он хотел принять этот пункт с общего согласия, не через силу. Но сила была за ним, ибо один Глеб обладал сразу пятью голосами — своим и всех членов ЦК, оставшихся в Россия. В результате переговоров Староверу, то есть Потресову, выразившему мнение меньшинства 3 ноября в своем письме Плеханову как председателю Совета партии, был предъявлен «Ультиматум» ЦК, полный уступок.
«Ультиматум» кончался словами:
«…Настоящий ультиматум составлен в заседании ЦК в Женеве 25 ноября 1903 г. и ввиду крайних затруднений, возникающих для ЦК в обстоятельствах делегирования своих членов за границу, срок ответа на него, к сожалению, может быть только однодневным…»
Ответ поступил в точно обозначенный срок. Его подписали Аксельрод, Дан, Блюменфельд, Басовский, Потресов, Крохмаль, Засулич, Александрова, Троцкий и Мартов. Мартовцы отвергали все! Ответ оппозиции был выдержан в издевательских, иронических по отношению к ЦК тонах.
Глеб был обескуражен.
— А ты больше доверяй им, — сказал Ленин. — Плеханов небось единолично ввел мартовцев в редакцию, сообщил им о наших уступках еще до ультиматума вот результат твоих советований с ним. Теперь мартовцы будут требовать вдвое и вчетверо…
Действительно, оказалось, что, когда Глеб сообщил об ультиматуме Плеханову, тот, не теряя ни минуты, решил сорвать план ЦК и в тот же день, 25 ноября, единолично, без Центрального Комитета, кооптировал в «Искру» четверку мартовцев. Мартовцы получили, таким образом, «Искру» без каких-либо уступок со своей стороны! А это автоматически влекло за собой и новый состав Совета партии! Ведь два члена совета назначались обязательно от Центрального органа.
Дальше положение стало еще более тяжелым. Уступки, сделанные Центральным Комитетом, уступки, сделанные с таким трудом и с камнем на сердце, казались теперь мартовцам недостаточными! Они требовали и требовали… Требовали вопреки воле съезда… Одним из старых требований, подтверждаемых ими, было: убрать еще одного большевика — Гальперина — из Совета партии, заменить его меньшевиком. Тут уж и Глеб с его мягким сердцем не выдержал, возмутился.
Ленин загадочно улыбался.
— Очень уж ты у нас, Глебася, доверчивый и впечатлительный! Недаром, видно, Плеханов говорил, что у нас ЦК мыши не раздавит…
…Вечером того же дня Владимир Ильич, Гальперин и Надежда Константиновна задумчиво смотрели с набережной на тревожные волны разбушевавшегося Женевского озера. Владимир Ильич был против новой уступки, Надежда Константиновна молчала, Гальперин уговаривал согласиться на его отставку.
Наконец Владимир Ильич решился — утром было объявлено о том, что Гальперин выйдет из Совета партии. Пошли и на другие уступки.
Теперь уже вполне естественным казалось и признание Лиги, распущенной Ленгником. По инициативе Глеба «литовцам» была сделана очень большая уступка: ЦК утвердил устав «Лиги», отличный по смыслу от того, что установил съезд, фактически признал администрацию «Лиги», а также заявил, что «принятые по отношению к Лиге меры» (то есть объявление съезда «Лиги» и выбранной на нем администрации незаконными) «вызваны были исключительными обстоятельствами, отпавшими в настоящее время». (Сколько потом большевистские комитеты критиковали ЦК за эту политическую ошибку!) Все это было написано в письме ЦК на адрес «Лиги» от 29 ноября. Руководители «Лиги» были, разумеется, довольны. Теперь уже они начали говорить о возможности установления мира.
