Глеб засел за протоколы. Формально раскол начался при обсуждении вопроса о первом параграфе Устава партии. Глеб понимал, что причины раскола глубже — они крылись в различии мировоззрений и целей принципиальных последовательных революционеров и оппортунистов, желавших извлечь из рабочего движения максимум выгод, прежде всего лично для себя. Глеб понял ситуацию так, что Мартов стал рупором «обиженных» «генералов партии», теперь утерявших позиции. Лучшим, по мнению Глеба, выходом для партии было бы дать сейчас подачку этим генералам, с тем чтобы впоследствии нейтрализовать их. Нужно дать им сейчас возможность занять прежние кресла, может быть, даже предложить новые, но не допустить, чтобы эти генералы сгубили партию во имя своих честолюбивых амбиций. Глеб видел, что лишенная мест в Центральном органе партии «Искре» компания — Аксельрод, Потресов, Засулич, — сопровождаемая демонстративно вышедшим из новой сокращенной в числе редакции Мартовым, всячески подстрекаемая Даном, готова на все. Безрадостной и бессодержательной была встреча с Юлием Мартовым. Тот не мог говорить от обуревавшей его злости, был нервен, истеричен. «Разве можно так распускать себя?» — думал Глеб. Ведь речь идет о важнейших вещах, по сравнению с которыми не то что амбиции, но и сама жизнь отдельного человека не имеют значения, — о свободе, о революции, о счастье для всех тех, кто собственными руками создает народное богатство. Он видел, что Мартов уже невменяем, личная обида, поддержка группы, так активно выдвигающей его, заслонили для Юлия интересы только что родившейся по существу партии, которой так необходимы были организационная цельность и единство.
Самым обстоятельным, обставленным по всем правилам дипломатического протокола, был визит к Плеханову. С Плехановым Глеб был едва знаком — только на встрече в Цюрихе им удалось перекинуться несколькими фразами да сходить на прогулку в горы. Плеханов тогда его не приметил, не воспринял как крупную фигуру. Теперь обстановка изменилась, и Глеб входил сейчас к Плеханову как член Центрального Комитета, чрезвычайный и полномочный его представитель, ибо он нес с собой, кроме своего голоса, еще и голоса четверых своих товарищей, оставшихся в России, он имел особый вес еще и потому, что был в курсе текущих российских дел, практически заведовал всей русской работой — конечно, с ведома и одобрения Ильича. Кржижановский примерно знал, какую артиллерию доводов выдвинет Плеханов и даже в каких выражениях. Всю ситуацию Плеханов действительно определил как «всеобщую стачку генералов», считал, что в сутолоке съезда было сделано много ошибок, которые нуждаются в исправлении, а главное сейчас — это устранить личный конфликт между Лениным и Мартовым, вернуть Ленина в редакцию «Искры», кооптировать «соответствующее» число меньшевиков в Центральный орган, Центральный Комитет и Совет партии.
Речь его текла плавно, красиво. Глеб первое время просто наслаждался посадкой головы, гордыми усами — Плеханов и в узком кругу говорил так, как если бы он стоял на трибуне.
Потом Плеханов, поймав падающий взгляд Глеба, подсел к нему, стал каким-то удивительно милым, притягательным, доступным. Глебу было приятно говорить с ним, беседовать о высоком и важном, вспоминать энциклопедистов, мыслителей и политиков прошлого, цитировать их. Плеханов как бы подставлял удачные мысли Глебу, и тот с удивлением обнаруживал себя и умнее и значительнее, чем казался себе раньше. Незаметно Плеханов подвел дело и к российским делам.
— Ради сплоченности старой редакции «Искры» — этой «непобедимой армады» — стоит идти на гораздо большие жертвы, чем та или иная уступка в толковании параграфа о членстве в партии. Вы согласны со мной? — спрашивал мягко Плеханов.
Глеб шел домой потрясенный, ублаженный, но первая же мысль о Старике, о его реакции на предложения Плеханова резко отрезвила его. Ведь Старик никогда не сможет пойти на все это! И примирение, таким образом, невозможно.
Действительно, Старик, услышав рассказ Глеба о визите к главе Совета партии, помрачнел.
— Вот она, судьба моя. Одна боевая кампания за другой — против политических глупостей, пошлостей, оппортунизма… Это с 1893 года. И ненависть пошляков из-за этого. Ну а я все же не променял бы сей судьбы на «мир» с пошляками.
Вопреки ожиданиям Старик был спокоен и выдержан. Ему, казалось, даже нравилось то, что мартовцы так ополчились на него, и не случайным показалось Глебу, что Старик однажды процитировал строки Некрасова:
Это «однажды» произошло тогда, когда Глеб бросил Старику трудную фразу:
— Сейчас, по сути дела, все, решительно все, против тебя! Даже те немногие, которые поддерживают тебя из-за личной преданности. Выходит, что ты один против всех.
Зная, какое большое значение придает Владимир Ильич нуждам российской революционной практики, Глеб старался подойти именно с этой стороны, расписывал, насколько для этой практики губителен раскол.
