— Видите ли, дорогой Глеб Максимилианович, — ответил он с расстановкой, тщательно отвешивая каждое слово. — Можно думать, конечно, о сокращении наших расходов, но лучше было бы думать об увеличении доходов!
Из разговора с Даном стало ясно, что именно он, а не Мартов, определяет политическую линию меньшевиков. Мартов был слишком нервен, возбудим, чувствителен, легок. Он мог бы поддержать, пропагандировать, но не смог бы глубоко вдуматься, оценить позицию, разработать стратегию. Дан — вот кто был «злостным меньшевичищем», отнюдь не Мартов, которому выпала неблагодарная роль марионетки, хотя они почти всегда были вместе, говорили, перебивая друг друга, словно Бобчинский и Добчинский.
Глеб никогда не видел раньше западных парламентариев, но, глядя на Дана, решил, что они должны выглядеть именно таким образом. Дан явно метил в партийное руководство и, по-видимому, сильно расстроился, когда съезд не избрал его ни в один из ответственнейших партийных органов. Не это ли было одной из главных пружин склоки, затеянной меньшевиками?
— Скажите прямо, вы за «меков» или «беков»? — резко спросил Дан Глеба. — Как бы там ни было, знайте, — продолжал Дан, — вся вина в расколе партии лежит целиком на Ленине. Он один против всех! Он погубит партию. Какое было бы счастье для партии, если бы он исчез, испарился, умер в один прекрасный момент.
— Ну, это уж вы хватили. Как это может один человек погубить всю партию? До такой степени, что вы призываете таких малосимпатичных союзников, как смерть? — озлобился Глеб.
— Да потому, что, — заорал Дан, — да потому, что нет больше такого человека, который все двадцать четыре часа в сутки был бы занят революцией, у которого не было бы других мыслей, кроме мысли о революции, и который даже во сне видит одну революцию: только смерть справится с таким!
Скорей к Старику!
Продолжая свой путь вдоль озера, Глеб вскоре нашел то, что искал, рабочий пригород Сешерон, и домик вроде небольшой дачки, где жил Старик вместе с женой и тещей. Никого вокруг не было, дверь на кухню внизу была отперта, каменный пол, крутая лестничка на второй этаж. Вот с этой лестнички на вопросительный возглас Глеба и сбежал Старик, за ним спустилась Надежда. Старик был спокоен, но улыбался меньше обычного. Надежда выглядела усталой.
Глеб ощутил крепкое рукопожатие Старика, мягкую и легкую кисть Надежды, чуть слеза не выбежала — сколько прожито вместе! Можно ли забыть? Может ли лихая судьба когда-нибудь разлучить их?
Они прошли по темной лестничке наверх, где были три маленькие комнатки — для Ильича, Надежды Константиновны и ее матери. Там почти не было мебели, только деревянные ящики для книг и посуды, некрашеный стол. В конце концов вернулись на кухню, которая была также и «приемной».
Сели вокруг стола, Надежда пошла ставить чай.
— Ну как вы тут? Как Юлий, как Плеханов?
Глеб не ощущал еще глубину той пропасти, которая уже разделяла этих людей. Старик не стал кривить душой, сразу сказал:
— Как Мартов, не знаю. Злобствует, клевещет. С тех пор как я убедился в необходимости отделения работающих от болтающих, мы с Мартовым ходим по разным тротуарам Женевы. А Плеханов… Что Плеханов? Орел. Юпитер. После съезда Лиги, если мне Придется писать Плеханову, буду подписываться: «не преданный Вам Ленин», а «преданный Вами Ленин». Маленькое «и» прибавлю. А что касается нас, большевиков, мы — узурпаторы, бонапарты, тираны— спроси Мартова, он точно знает.
Ильич вопреки ожиданиям категорически не стал агитировать Глеба.
— Поговори с Плехановым, Мартовым, Ленгником, другими товарищами. Читай протоколы съезда. Разберись. Составь собственное мнение, — сказал он довольно сухо.
