…Глеб в этот день возвращался со службы усталый — ему дали новую, еще более нудную ревизорскую работу — очередная акция начальства, желающего отослать его подальше от Киева. Он уже подходил к дому, когда его окликнул один из соседей по меблированным комнатам на Терещенковской улице, где жили мелкие служащие железной дороги.
— Глеб Максимилианович, назад, у вас дома обыск!
Вот оно, начинается. Выследили.
— Зинаида Павловна?
— Как ушла днем, не возвращалась. Дверь взломали.
Глеб решил пока домой не ходить, а посмотреть издалека, что будет. Вскоре из подъезда вышли два жандарма, дворник и дворничиха — видимо, понятые. Теперь можно было идти домой. Или бежать? Нет, лучше домой.
В комнате все было перевернуто вверх дном, носился еще пух от подушек, не было некоторых книг, фотографий. Где Зинаида? Наступала ночь, ее все не было, Глеб не спал до утра. В семь часов утра загремели сапоги, уверенные голоса, без стука ввалились вчерашние жандармы и понятые. Начался новый обыск. Прежде всего обыскали его. Только тут он понял, что первый обыск относился не к нему, а к Зинаиде Павловне. Ее, видимо, арестовали.
Обыск ничего не дал. Теперь Глеб уже знал, где искать Зинаиду, — в Лукьяновской тюрьме. Догадка, к сожалению, оказалась правильной. Зинаида находилась в тюрьме.
На Глеба Максимилиановича арест Зинаиды Павловны произвел ужасное впечатление. В коротких кошмарных снах на него набрасывались «крылатые тираны» — возлелеянные им же образы.
Одетая в грубый белый холст, со скрученными назад руками, с распущенными волнами кудрей, она стоит перед своими врагами. Поднимается самая черная, зловещая фигура, шипящий от злобы голос произносит:
— Во имя старого мира! Ты обвиняешься в распространении мерзкой ереси Кампанеллы, признаешь ли себя виновной?
И знакомый мелодичный голос спокойно отвечает:
— Я исповедница великого учения друга людей Кампанеллы.
— Кто были твои друзья, соумышленники? Поведай — и ты свободна, — продолжал палач, — или — пытки!
— Пытайте! — презрительно отвечает она и при этих словах со всех сторон бросаются на нее дюжие палачи…[19]
…Глеб просыпался в тревожной ночи, обливаясь холодным потом…
Никакого обвинения Зинаиде предъявлено пока не бы ло, как, впрочем, и всем остальным. Свидания ему не дали. Он уже уходил из тюремной конторы, когда увидел сухую, небольшую фигурку в стареньком пальто и с муфтой — это стояла Мария Александровна — мать Старика. Она не плакала, но, когда Глеб подошел, он увидел в ее глазах и несчастье, и гордость, и надежду. Она ничего не сказала, но посмотрела на него, как это умеют только матери. Он и без слов все понял: она желала ему не пасть духом.
15 января 1904 года вышел № 57 новой «Искры». Глеб сразу же обратил там внимание на статью некоего «Практика», где черным по белому ставилась под сомнение правомочность съезда партии, сомнение в том, что только съезд есть ее высший орган. «Съезд как высшая инстанция партии, — писал «Практик», — представляется нам в образе «суверенного» божества, все желания которого должны быть приняты, как святыня, на веру, без разумной и обязательной критики».
Вот они, плоды примиренчества Глеба, его либерализма!
В следующем номере «Искры» появилась статья Мартова «На очереди», где он пытался сразить большевиков силой своего остроумия. Мартов поместил в газете юмористическую «Краткую Конституцию Российской Социал-Демократической Рабочей Партии…», где осмеивались взгляды большевиков по организационным вопросам.
Предсказания Ильича продолжали сбываться. Глеб чувствовал себя обманутым и оплеванным. И все же он еще надеялся на мир.
10 февраля 1904 года Глеб писал из Кенигсберга В. И. Ленину и Ф. В. Ленгнику: «…Ваше письмо о войне с ЦО огорчило меня сверх меры…
Но состояние разброда и разъединенности теперь, в настоящий исторический момент, представляется мне громадным несчастьем — я бы сказал, полным политическим самоубийством…объединению и умиротворению партии должны быть принесены в жертву все другие — менее важные — соображения».
Ленин считал, что необходим съезд, который восстановил бы партийную дисциплину, помог бы партии преодолеть раскол и дезорганизованность («съезд, съезд не позже января!»[20] — писал он). А сейчас уже наступил февраль, и нечеткость позиции ЦК по вопросу съезда начала серьезно беспокоить комитеты. Будет съезд или нет? Если будет, то когда? На эти вопросы Центральный Комитет просто обязан был ответить. Сам Глеб колебался и склонялся больше к тому, что созыв съезда сейчас был бы преждевременным, это опасно и дорого. А преодолеть конфликт в партии можно попытаться и миром.
Вопрос о проведении съезда решено было поставить на обсуждение членов ЦК. Теперь их было девять: II съезд избрал Кржижановского, Носкова и Ленгника, в октябре по новому стилю в ЦК кооптированы Леонид Красин, Землячка, Гусаров и Эссен, во время приезда Глеба в Женеву кооптированы Ленин и Гальперин.
