— Казаки могут занять что угодно! — воскликнул Михаил.— Вы все будете разрушать?
— Да, те места, где не могут остаться гарнизоны.
— Сразу видно, что вы не житель этой страны,— сквозь зубы сказал Михаил.
— Отойдите прочь,— приказал Фидлер.— Эй, факельщик!
— Я не позволю вам этого сделать,— сказал Михаил.— Я отдам приказ моим людям оказать сопротивление.— Он взялся за саблю.— Вы...
Он не успел договорить. Один из всадников за спиной Фидлера поднял тяжелый рейтарский пистолет и выстрелил в лицо Михаила. Раскинув руки, Туренев упал на землю.
— Какая жалость,— сказал Фидлер,— этот человек хорошо говорил по-немецки...
*
Молебен во избавление Московской земли от Самозванца служили в канун успенья. Птица уже подалась в теплые края, завершалась на полях жатва. Днем еще жарко, но утром проглядывает в лесах серебро, на монастырских главах оседает матовая белизна. Нынешним годом сытно было в монастырских угодьях с рыбой, ягодой, медом. Еще и масло доставили с Соловков за посланный туда лес. Теперь монастырь мог сполна поставить оброк к царскому столу.
Мать настоятельница звала к себе Ксению.
— С царской милостью тебя, Ольга. Двуименитец, вишь, свалился, теперь обратно кличут тебя на Москву.
— Да зачем? — спросила Ксения.— Я на Москве все потеряла, другой жизни мне не видать.
— Не нам об том рассуждать,— сказала настоятельница.— Иль ты забыла, кем в миру была?
— Забыла,— ответила Ксения.
— Да они не забыли,— Настоятельница усмехнулась.— Видать, им нужна, коль кличут. Марью-то, королеву ливонскую, уж как не таскали. То в монастырь, то в палаты царские, то за межу. Нет, милая моя да скорбная, жизнь за тобой еще хвостом тянется. На искус не поддавайся, обратно просись, здесь тихо.
— Мне любо в этих краях,— сказала Ксения,— я уже прижилась.
— Что царь-то новый? — спросила настоятельница.—
Небось видала его. Славен род Шуйских, но Василий у нас не бывал. Умен ли, добр?
— Плохо я зналась с ним, матушка,— ответила Ксения.
— Ну-ну... Там тебя отроковица доискалась. С самой Москвы бредет. Говорит, что была у тебя в услужении.
Ксения встрепенулась.
— Иди, она в трапезной ждет.
Ксения кинулась вон.
— Ишь,— пробормотала настоятельница,— все к прежней жизни липнет.
В трапезной за деревянным столом перед чашкой каши сидела бледная, исхудавшая Настасьица.
*
Серым днем поздней осени, когда вялый снег уже спрятал холодную землю, от Варсонофьевского монастыря молча двигалась долгая вереница людей. Монахи, бояре, радные люди несли три тяжелых черных гроба. За ними ехал крытый возок. Прохожие и зеваки крестились.
— Это кого же?
— Царя Бориса с женой да сыном в Троицкую лавру.
— Стало быть, по царскому чину перехоронить?
— По царскому, а то как простых закопали.
— Ну, это по-божески. А кто в возке-то?
— Дочь его Ксения. На проводы с Гориц привезли.
— Эх! Вот ведь напасти на горемычную! И за что? Жених у ней помер, потом батюшка. Матерь с братиком удавили. Самозванец над ней ругался, кинули в монастырь. Скажи мне, за что? Ведь любила ее Москва.
— И что же не плачет, не причитает? Покричала бы в голос, освободилась.
В возке, прижимаясь к Ксении, сидела Настасьица и говорила те же слова:
— Аксюшка, Акся, поплачь, покричи, легче будет.
— Не Акся я теперь,— отвечала она.— Ольга я нынче, инокиня навек.
— Да не могу я тебя другим именем звать. Акся моя, Аксюшка, не оставлю тебя никогда. За тобой в монастырь пойду. Туреневу-соколу светлую жизнь на небе молить буду. Ах, Ксенюшка, какой человек пропал, знала бы ты...
Ксения стиснула зубы, закрыла глаза.
— Да какая ж ты белая,— шептала Настасьица,— какая немая! Поплачь, Акся, ведь надо.
Но она молчала.
Ну так я за тебя,— сказала Настасьица. медленный ход людей облетела скорбная песнь:
Два года прошло после гибели Самозванца, а смута не затихала. Земля русская стонала от повсеместного раздора. Атаман Болотников со своим народом чуть не побил Шуйского, самой малости не хватило, чтобы дойти до Москвы. Едва усидел царь на троне, погиб храбрый воин Болотников, но возмущение не утихло. Не любили в народе Шуйского и звали не иначе как Шубником. Да и за что любить? Не показал себя Шуйский в прежние годы. То клялся в одном, то в другом. То говорил, что сам хоронил царевича Дмитрия, то возвещал о его чудесном спасении, а потом вновь уверял, что царевич мертв, и раскрывал гроб перед народом.
